[sticky post]Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
synthesizer
Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...

(no subject)
synthesizer
В городе сны короткие и юркие точно мыши. За ночь их может промелькнуть не меньше десятка. Только что ты шел в одном айфоне на голое тело по Тверской и с тобой здоровались, улыбаясь в усы, твои сослуживцы и через одно мгновение уже не можешь расплатиться в ресторане за чашку чая, в ужасе прячешься в пустой кошелек и по нему убегаешь изо всех сил от огромного черного троллейбуса, который норовит защекотать тебя до смерти своими длинными и хищными электрическими усами. В деревне сон всего один и он на всю ночь - медленный и тягучий, как патока, текущий плавно и широко, как река, по которой ты плывешь на лодке, опускаешь весла в молочно-белый туман или в неповоротливые облака и у тебя с крючка бесконечно срывается, срывается, срывается окунь килограмма на три весом или щука килограммов на пять и тут появляется мышь, которая оглушительно шурша начинает прогрызать огромную дыру в реке, в лодке, в щуке и даже перегрызает твою удочку пополам и ты бросаешь в мышь тапком, но тапок попадает в часы, на которых половина шестого утра и тонет вместе с ними реке. Думаешь поймаю задушу голыми руками, и тянешь, тянешь, тянешь руки и тут громко щелкает мышеловка, с вечера заряженная куском каменного сыра, и ты надеешься сейчас досмотрю сон, в котором уже начала срастаться удочка и окунь или щука опять на крючке на крючке на крючке, а потом выброшу дохлую мышь за забор, в овраг и в эту минуту во дворе начинает оглушительно лаять собака. Приходится вставать, брать с собой мышеловку с мышью и идти во двор. Оказывается, собака вместе с двором встали непроходимой стеной на пути ежика к реке. Ни двор, ни собака уступать дорогу не хотят, но и ежик тоже исполнен решимости не сворачивать и громко фыркает. Надо идти в сени за старыми кожаными рукавицами, сажать ежика в ржавое дырявое ведро, в котором носят сухой навоз на грядки, и относить его на тропинку, ведущую к реке. Берешь, сажаешь, относишь, оставляешь ему на завтрак дохлую мышь и хочешь вернуться домой под одеяло проверить не сорвался ли с крючка окунь вместе со щукой, но вдруг замечаешь, как сквозь дремучую траву у забора к тебе крадется кто-то с рыжим и полосатым, толщиной с карандаш, хвостом, чуть виднеющимся из-за верхушек травы и без всякого предупреждения нападает на твою ногу, на большой палец ноги, на штанину, на ремешок от сандалий и начинает с ним играть, играть, играть и ты думаешь – еще одно такое утро и окунь со щукой точно сорвутся с крючка. Еще и удочку поломают.

(no subject)
synthesizer
Дорогие друзья и читатели моего журнала. Вдруг кто-то из вас знает как была устроена долговая яма в России восемнадцатого века. Вряд ли она была обычной ямой, которую выкопали в земле. Меня в городе Михайлове Рязанской губернии уверяли, что она и была натуральной ямой, но... сомневаюсь я.

(no subject)
synthesizer
Второй день, зачитавшись романом Натальи Громовой «Узел. Поэты. Дружбы. Разрывы. Из литературного быта конца 20-х–30-х годов», проезжаю свою остановку. И ведь тема-то какая - отвлеченнее и придумать сложно. Кому теперь интересны взаимоотношения рапповцев и лефовцев. Кто теперь помнит и читает Луговского или Сельвинского, не говоря о Тихонове. Даже, страшно произнести, Маяковского кто читает… Я еще могу понять, когда про Пушкина или про Александра Македонского. Но не про Сельвинского же с Луговским! А вот поди ж ты. Оторваться невозможно. Безусловно, в этом, прежде всего, заслуга и писателя, и материала, но и читателя тоже. Не желай так страстно читатель свалить хоть к черту на рога из окружающей его действительности… А тут как раз тебе открывают дверь и приглашают зайти. Заходишь, располагаешься, читаешь и думаешь, что хорошо бы тоже завести дневник и описывать там свои встречи писателями и поэтами. Глядишь, и найдет его лет через сто какой-нибудь вдумчивый исследователь, возьмет оттуда строчки три для своей диссертации или романа. Да вот беда – я почти не встречаюсь с писателями и поэтами потому, что не люблю и не умею встречаться. То есть, когда приглашают, то исправно хожу, но ухожу сразу после официальной части и редко остаюсь на фуршет. Я понимаю, что надо ходить и непременно посещать фуршеты, но… не получается. И труднее всего мне даются разговоры о литературе. Правду говоря, совсем не даются. Тебя спросят, к примеру, о новой книге какого-нибудь замечательного писателя, а ты ее мало, что не читал, но даже и не собираешься, потому, что с увлечением изучаешь «Материалы для географии и статистики по Рязанской губернии» за 1860 год. Нужны они тебе для написания очерка о городе Михайлов, который, когда и если его опубликуют в журнале, прочтет человек сто или сто пятьдесят. Да и то не до конца. Но тебе интересно, про Михайлов, а не про новую книгу замечательного писателя. Нет, иногда я встречаюсь с писателями и поэтами. Тут-то и можно собрать материал, унести его в норку и там записать в дневник. Вот как-то был у меня случай – пришел я в редакцию журнала «Арион» за номером журнала с моими стихами и гонораром. И принес с собой бутылку настойки на черносливе, гвоздике, душистом перце, липовом цвете и еще не помню чем. Так мы с главным редактором «Ариона» полчаса проговорили о том, что и как настаивать. И еще потом требовали от сотрудника редакции угадать с одной рюмки из чего сделана эта настойка. Или вот еще был случай. Встречались мы как-то с замечательным и любимым поэтом Вадимом Жуком. Подарили друг другу новые свои книжки, отложили их в сторону, сели за стол, налили, потом еще налили, потом жена спросила у жены Вадика Марины как это она так замечательно солит огурцы, потом сам Вадик рассказал, как в молодости, он ночевал в музее-квартире Шаляпина со своей подружкой и она дала поносить ему халат великого певца ̶н̶а̶ ̶г̶о̶л̶о̶е̶ ̶т̶е̶л̶о̶, а я рассказал, как нам ночью на проселочной дороге перебежал дорогу лось и мы чуть в него не въехали, а Вадик сказал, что самка лося так плохо видит, что лосиные мужики у нее все на одну морду и уморительно представил в лицах, как лосиха спрашивает у лося кто он, в то время как он… За весь вечер мы даже слова анжамбеман или амфибрахий не сказали, а потом уже и не смогли, потому, что такие слова надо говорить в самом начале – в перерыве между первой и второй, когда еще их можно выговорить. Что тут запишешь, спрашивается? То-то и оно. Только и остается, что читать замечательные книжки Натальи Громовой.

(no subject)
synthesizer
- Зачем он тебе? Он уже очень среднего возраста, - сказал юноша с серьгой в ухе девушке в модно разорванных джинсах.
- Ты не понимаешь, - отвечала девушка, - он такой… немного старомодный, теплый и…
- Ламповый, - закончил за нее юноша, отвернулся к двери вагона и стал изучать надпись «Не прислоняться».

(no subject)
synthesizer
Дождь собирался с самого утра, но… сначала у него не было туч вообще и он не знал куда они подевались, потом они появились, но мелкие, потом не было ветра, потом он подул, но слабо, потом подул сильнее, но гром не гремел, а глухо ворчал где-то за три девять земель и кряхтел точно старый дед к перемене погоды. Воздух стал душным и так сгустился, что шмели со стрекозами, вязли в нем, как в киселе, еле-еле шевелили крыльями и гудели ниже низкого, с перебоями, а некоторые и вовсе глохли, точно у них засорились инжекторы или воздух попал в топливные шланги. Куст жасмина перед дождем пах так оглушительно, что разбудил щенка трех месяцев от роду, дрыхнувшего под ним без задних ног. Заспанный щенок, у которого одно ухо торчало, а второе безвольно висело, зевнул, потянулся, пошевелил висевшим ухом, пытаясь его поднять, не поднял, покусал себя за заднюю ногу и пошел в прохладную темноту открытого дровяного сарая спать дальше.

(no subject)
synthesizer


Большая дорога никогда не ведет вдаль. Та, по которой мчатся автомобили и у которой по обочинам заправки, кафе с горячими хот-догами и эспрессо в маленьких картонных стаканчиках… Нет, не ведет. Большая дорога ведет в другой город, или в другую страну, или куда угодно, но не вдаль. Вдаль ведет обычная, проселочная, по обочинам которой растут сурепка и люпины, которую перепрыгивают лягушки и степенно переходят чибисы, по которой ты идешь пешком или едешь на велосипеде. В твоей багажной сумке плавленый сырок, горбушка от буханки черного, термос с чаем и за поворотом этой дороги тебя может ждать все, что угодно. Например, корова или две курицы, или три коровы и пастух, или стадо коров, или всего один бык, но без пастуха и с большими рогами. Или пастух на рогах. Или жена пастуха – пастушка, обламывающая рога пастуху. Или трактор с трактористом, который, точно акула, унюхавшая за версту кровь, учуял чайную ложку коньяку в твоем термосе с чаем и теперь и машет и кричит тебе так, как машут рыбаки на отколовшейся три дня назад льдине, пролетающему над ними вертолету. Или ты не встретишь никого, кроме чибиса, доедешь до леса, свернешь на старую колею, заросшую травой, проедешь по ней еще метров двести, остановишься, сядешь на поваленное дерево, достанешь плавленый сырок, откусишь его, и станешь сочинять… или будешь представлять себе, как сочиняешь… или просто будешь шевелить губами какие-нибудь стихи, или мучительно искать рифму к слову муравей и в тот момент, когда почти найдешь… Подъедет к дереву, на котором ты сидишь, ищешь рифму к слову муравей, и почти ее уже нашел, машина с московскими номерами, из которой выйдут две старушки и, не обращая на тебя никакого внимания, станут собирать еще не выросшие подосиновики или белые, яростно споря при этом о том, какие таблетки лучше всего пить для понижения холестерина в крови. Плавленый сырок встанет тебе поперек горла, рифма к слову муравей упадет в густую траву, ты наступишь на нее, испортишь, встанешь с поваленного дерева, сядешь на велосипед, но, прежде, чем уедешь, не преминешь сообщить старушкам, что два сорта таблеток, из-за которых они переругались, на самом деле один и тот же препарат, только под разными названиями. Есть у него и третье и даже четвертое название, но для того, чтобы о них всласть поругаться, нужны еще старушки. Старушки разинут рот, а ты уедешь туда, где рифмы к слову муравей можно косой косить.

(no subject)
synthesizer


Сначала ставишь большую жирную точку, потом шевелишь пальцами, доедаешь давно остывшую, покрытую противной коркой, овсяную кашу, допиваешь холодный чай, моешь посуду, поливаешь цветы, вытираешь пыль, еще раз поливаешь цветы, фотографируешь распустившийся цветок на кактусе, садишься за компьютер, открываешь тот самый файл, шевелишь пальцами и только после этого удаляешь стихотворение с первой до последней буквы, но не все сразу, чтобы не было соблазна его потом восстановить, а медленно, буква за буквой. Еще и файл удалишь, чтобы ненароком его не открыть и не начать по памяти восстанавливать то, что не получилось – все эти неуклюжие метафоры, тяжеловесные аллюзии, неуместные синекдохи… а все потому, что двадцать лет назад надо было не ерундой заниматься, не рифмы плести, а дописывать и защищать докторскую. Теперь сидел бы на пленарном заседании какого-нибудь международного симпозиума в каком-нибудь испанском или итальянском курортном городке, слушал бы в половину и даже в четверть уха что-нибудь про термодинамику процессов сорбции или десорбции, трогал бы ногой стоящий под стулом полиэтиленовый пакет с двумя бутылками красного сухого купленного почти даром на распродаже, и писал бы в блокнот, который выдают каждому участнику, какие-нибудь стишки и при этом злился бы себе на здоровье из-за того, что они не получаются – все эти неуклюжие метафоры, тяжеловесные аллюзии, неуместные синекдохи…

(no subject)
synthesizer


На опушке соснового бора, на огромной, размером с полтора облака, поляне столько ромашек… Если выкинуть те лепестки, которые «не любит», а взять только те, которые «любит», даже и не все «любит», а только те, которые «люблюнимагу», то из этих лепестков можно сделать крем для удаления морщин вокруг глаз или средство для выведения веснушек или сварить приворотное зелье от которого все, какие ни есть, ворота, будь они хоть железные, хоть каменные, хоть с ногами от ушей, отворятся настежь без всяких разговоров.
Под ромашками прячется сладкая, красная и пахучая земляника. Если её настоять на водке при комнатной температуре неделю-другую, а потом аккуратно слить в небольшой хрустальный графинчик, который убрать с глаз долой в погреб на месяц-полтора, дождаться дождливого осеннего дня, нажарить полную сковородку подберезовиков или белых с картошкой, вдохнуть грибной луковый картофельный пар, проглотить слюну, достать из погреба графин, налить настойку в маленькую, на один глоток, хрустальную рюмку, проглотить слюну еще раз… но лучше ничего этого не делать, а там же, на поле, натрескаться вдвоем этой земляникой до полного покраснения губ, носа и ушей, а потом целоваться до полного… даже до самого полного и еще на посошок…, то еще неделю-другую после этого можно ходить навеселе без всяких спиртных напитков.
Далеко, за ромашковым полем, в глубине соснового бора гулко ухают выстрелы: один, второй, пятый и… тишина. В лесной чаще, на маленькой, с носовой платок, полянке, сидит охотник и плачет. Его обложила семья кабанов – матерый секач с седой щетиной на свирепом пятачке и свинья с четырьмя полосатыми поросятами. Еще пять минут назад охотник был полон решимости не сдаваться в плен живым, достал последний патрон, зарядил его в свое ружье, и уже приготовился большим пальцем левой ноги (он был левша) нажать на курок…, как решимость покинула его. Он бросил ружье в траву, достал из кармана большой белый носовой платок и привязал его к ружейному шомполу. Сейчас он всхлипнет, высморкается в платок, встанет, взмахнет им и пойдет с этим белым флагом сдаваться кабанам. На поляне останется почти новая тульская двустволка, красивый охотничий нож с узором на лезвии и выпавший из кармана мобильный телефон, из которого будет пищать женским голосом:
- …еще раз ты уедешь на свою идиотскую охоту на целую неделю – пеняй на себя! Там и ночуй, вместе с…
Понемногу телефон разрядится и на поляне наступит тишина, такая полная, что будет слышно, как стонет с похмелья земляничный долгоносик, объевшийся забродившей ягодой.

(no subject)
synthesizer
Закончил читать «Последнюю Москву» Натальи Громовой и теперь этим романом болею. Читал и думал – вот те, кто пережил семнадцатый год уже не ребенком, а взрослым – те были, как у нас говорили, люди старого мира. Или прошлой эпохи. Не советские были люди. Потом уже пошли люди советские. Теперь снова несоветские. Про себя думаю, что я человек безвременья. Советским я был формально. Терпеть не мог и тот строй, и то государство. Совершенно не скучаю по тем временам и не хочу в них обратно. С другой стороны и в капитализм я не смог вписаться. То есть, вписался, конечно, но кое-как. Где-то на обочине. С третьей стороны – грех жаловаться. Мог бы и в кювете оказаться. И все же чувство, что живу в промежутке между временами, никуда не исчезло. Точно завалился за подкладку. И чувство, что рюмка коньяку никому не помешает. Особенно тому, кто завалился за подкладку.

?

Log in