[sticky post]Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
synthesizer
Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...

(no subject)
synthesizer
Пишут, что некоторые казаки просят отменить пенсии и разрешить им работать до смерти. Об этом заявил председатель казачьей партии. Оказывается, есть у нас и такая. По-моему, это как раз тот редкий случай, когда просьбу казаков надо уважить и отменить им пенсии. Не только нынешним казакам, но и казачьим потомкам. И членам семей, хотя их, конечно, жалко. Особенно детей от смешанных браков, но тут, конечно, возможны варианты в примечаниях.

(no subject)
synthesizer
А если бы Максимыч не вернулся? Кого бы тогда назначили вместо него главным пролетарским писателем? Кто тогда организовал бы и возглавил писательский съезд? Маяковский к тому времени застрелился. Да и какой из поэта организатор. Все равно, что Пастернаку велеть организовать съезд. Такого нагородил бы... Он даже самых обычных строевых команд не знал. Фадеев с Фединым... еще нет. Серафимович уже был стар, хотя и не суперстар вовсе. Шолохов? Этот все пропил бы. Бабель не годится – еврей. И вообще не годится. Слишком талантлив и слишком себе на уме. Толстой всем хорош, но классово чужд. А уж он все исполнил бы в лучшем виде. И списочек составил бы из пяти гениальных писателей и сорока пяти талантливых. И за то, чтобы попасть в этот список или хотя бы в дополнения к этому списку, писатели Толстому... Нет, тут нужен писатель из народа, с прошлыми литературными заслугами, которому этих заслуг мало, а новые литературные заслуги уже... А Максимыч остался бы на Капри вместе со своей Лисой Патрикеевной Будберг. Выращивал бы цветную капусту. Лечился бы кьянти. Может, ему и Нобелевская премия обломилась бы вместо Бунина или вместо Шолохова. Интересно, что сказал бы по этому поводу Набоков... Дотянул бы до антибиотиков. Мы бы его пьесы в Самиздате читали. Диссидентская молодежь сделала бы «Песню о буревестнике» своим гимном. Барды положили бы «Песню» на музыку и мы пели бы ее на кухнях, между винегретом и пельменями с водкой. И на словах «Пусть сильнее грянет буря!» соседи сверху стучали бы нам по батарее.* Ну, а Товстоногову за постановку «Мещан» вместо Государственной премии вкатили бы строгача по партийной линии. Припомнили бы постановку «Варваров» (вы, товарищ, Товстоногов тогда не просто оступились – вы пошли по кривой дорожке и как секретарь партийной организации нашего театра, носящего славное имя товарища Кирова,** я не имею права молчать… ) и по совокупности, путем поглощения более строгим менее строгого… Отменили бы очередные гастроли в Польшу или Болгарию. Пришлось бы срочно ставить «Сталеваров» или «Любовь Яровую», чтобы как-то замолить грех. Лебедев наверняка впал бы в депрессию. Актеры очень тонкие и чувствительные натуры – для них впасть в депрессию все равно, что обычному человеку чаю пойти выпить или повеситься.

*Или не сделала бы. Как читали «Собачье сердце», «Дар» и «Доктора Живаго» - так и продолжали бы читать.
**Не Горького же. Имени Горького он был только до тридцать третьего года, в тридцать четвертом его переименовали.

(no subject)
synthesizer
Смотрю я «Мещан» в постановке Товстоногова. Не для удовольствия, конечно, а для дела. Тоска невообразимая. Точно взяли хорошую пьесу и долго и мучительно пережевывали, а теперь играют пережеванное. Впрочем, может и не очень хорошую, но пережевали. Как коровы. И чем лучше играют, чем больше выкладываются – тем виднее, что пьеса нехороша. Ну разве Чехов позволил бы себе фразу «И почему это – умные люди пьянствуют?» Потому, что, блядь, умные. Как подумаешь – сколько было в театре интриг, чтобы получить роль хотя бы бабы с улицы, даже самовара в доме Бессеменовых, сколько слез было пролито, сколько яда... И ради чего... А «Варваров» я не смог дослушать даже до половины. И вроде все верно – и вопросы острые, и ответы, и отцы, и дети, и отжившее, и новое, и папаша медведь, бурбон и монстр, и дети задыхающиеся в доме папаши, и... зря. Все зря. Волга впадает в Каспийское море – вот что такое эти «Мещане». Давно высохшая Волга в давно высохшее Каспийское море .

(no subject)
synthesizer

    Храм литературы где-нибудь в пыльном и неухоженном райцентре. Не в виде библиотеки, а в виде храма. Приход маленький, почти нищий. Едва хватает на отопление и на масло для лампад перед книгами и портретами. Чаще всего всего приходят школьники перед сочинениями и экзаменами по литературе. На паперти местный поэт – полусумасшедший неопрятный старик с потрепанными книжками своих стихов, которые он норовит всучить каждому, проходящему мимо. Все его знают и потому уворачиваются. Незнакомого человека он еще может обмануть. Подойдет и скажет:
- Подайте на хлеб бедному поэту в честь праздника.
- Да какой же сегодня праздник? - спросит незнакомый человек.
- Сегодня, - ответит старик, - сто семьдесят два года три месяца и пять дней с того дня, как Николай Васильевич закончил писать шестую главу «Мертвых душ».
И тотчас же начнет читать нараспев: «Зелеными облаками и неправильными трепетолистными куполами лежали на небесном горизонте соединенные вершины...».
Незнакомый человек даст ему по глупости десятку или две – так старик потом и не отвяжется, достанет свои книжки и станет предлагать их даром, будет совать их ему в карманы и читать свои стихи, от которых уши вянут.
    Настоятельница храма – сухая, любящая заламывать руки дама очень средних лет в очках с большими диоптриями. Пальцы у нее унизаны серебряными кольцами и на груди висит ладанка с портретом Льва Толстого. В свое время она окончила Литературный институт и даже собиралась принять постриг в Пушкинском доме, чтобы на всю жизнь отдаться комментариям к «Слову о полку Игореве», но не сложилось – кому-то из знакомых она сдуру призналась, что любит стихи то ли Асадова, то ли Евтушенко, то ли того и другого вместе. И пошло и поехало... Короче говоря, рада была уехать в этот медвежий угол настоятельницей. Служб в храме немного, прихожане на храм жертвуют неохотно, а все норовят принести вместо денег старые, ненужные им книги и портреты писателей, вырезанные и журнала «Огонек». Школьники из мелочи, которую им дают родители, купят свечку-другую или листок с молитвой болдинских старцев. Какой от этого доход... У одной из парных кружек, тех самых из которых пьют с горя, облупилась почти вся эмаль на портрете Арины Родионовны, а на замену денег нет и неизвестно когда будут. Потому и ходит настоятельница по домам служить требы – то пригласят её почитать помирающей старухе рассказ «О любви» или стихи «В шумном платье муаровом...», то заговорить на отличную оценку сочинение двоечника, написанное его мамашей, то изгонять бесов из одержимого Достоевским, а то читать всю ночь спящей беременной стихи Пушкина и Лермонтова, чтобы ребенок родился... Однажды, воспользовавшись тем, что она плохо видит, а в сумерках и вовсе слепая, положили перед ней собаку, завернутую в одеяло. Та лежала, лежала, да как гавкнет в тот самый момент, когда «и пусть она вас больше не тревожит...». Насилу ее потом отпоили калгановой настойкой. Не собаку, конечно, а настоятельницу.
    В самом храме пусто, пыльно и сладко пахнет старыми книгами. Только в тургеневском приделе девочка лет десяти вымаливает у портрета Ивана Сергеевича щенка или котенка, прижимая к груди тонкое и ветхое, еще советское издание «Муму». Девочка молится горячо, голос ее дрожит, она путает слова и называет писателя милым дедушкой Герасимом Сергеевичем, а щенка Каштанкой. Наконец она заканчивает молиться, привстает на цыпочки, прикладывается к руке Тургенева на портрете и уходит. То место, на котором она стояла, заволакивается сонной тишиной, а Пушкин на иконе тропининского письма начинает зевать и барабанить пальцами по столу.


ВЕЛЬСК IV
synthesizer


     Вернемся в середину двадцатых. Средняя зарплата в Вельске была тогда сорок девять рублей в месяц. При том, что килограмм белого хлеба стоил двадцать копеек, а килограмм селедок – около сорока, килограмм сахара – семьдесят девять, и почти столько же стоил килограмм вареной колбасы первого сорта. Ржаная мука и вовсе стоила шесть копеек за килограмм. Дорого стоило топленое масло – полтора рубля за килограмм. Если оно, конечно, было в продаже. Зато килограмм монпансье стоил всего девяносто копеек. С одной стороны, жить стало... а еще дрова, а еще одежда, а еще лекарства... Тут уж не до монпансье. Одно хорошо – в Вельске не нужно было ехать на службу и обратно – до всего можно было дойти пешком. Кстати, о службе. По сравнению с двадцатым годом в три раза выросло количество растратчиков. На монпансье им что ли не хватало... Больше всего, однако, жителей Вельска и уезда в двадцатые годы привлекали к ответственности не за растрату казенных денег, а за самовольную рубку леса, самогоноварение и злостную неуплату налогов. Read more...Collapse )

ВЕЛЬСК III
synthesizer


     В девятьсот четвертом девятнадцатый век закончился и русско-японской войной начался двадцатый. Тридцать шесть вельчан вернулись с нее Георгиевскими кавалерами. В мае девятьсот шестого года у здания управления удельного округа собралась толпа, состоящая из пятисот удельных крестьян. Последние восемьсот лет они не выдвигали экономических требований, а тут на тебе... Еще и угрожали захватить удельные земли и уничтожить удельные управления. Переговоры результатов не дали и управляющему удельным округом пришлось удовлетворить требования крестьян. Ну, а потом, когда уже было поздно и не нужно, вологодский губернатор на всякий случай отправил в Вельск походным порядком две роты солдат Моршанского полка. Через неделю они туда дошли... Read more...Collapse )

ВЕЛЬСК II
synthesizer


     В 1780 году Вельский посад был, наконец, переименован в город Вельск. Населяло город к тому времени сто шестьдесят пять человек – почти поровну мужчины и женщины. Более всего проживало чиновников – четыре десятка, а менее всего крестьян – семь человек. Полсотни мещан, двадцать восемь отставных солдат и тридцать семь лиц духовного звания. Сорок чиновников на сто шестьдесят пять жителей. Конечно, в Вельске появились сразу и городское правление, и уездный суд, и сиротский суд, и казначейство, и почтовая контора, но.... Самое удивительное, что этого количества чиновников не хватало. Какой-нибудь английский или голландский историк или экономист голову сломает, пытаясь понять зачем... какого..., а мы только плечами пожмем и усмехнемся. Read more...Collapse )

ВЕЛЬСК I
synthesizer


     Рассказ о Вельске можно начать сразу с двух цитат. Первую возьмем из книги «Путешествие по северу России в 1791 году» писателя и этнографа Петра Ивановича Челищева: «Дикие чудные места оставляют неизгладимое впечатление, громада растительности во всей ее девственной красоте, подобных картин природы не встретишь в центральной России». Вторая принадлежит Матвею Николаевичу Мясникову - купцу, исследователю истории русского Севера и архивисту. В начале девятнадцатого века в своей книге «Исторические черты о городе Вельске, собранные из древних летописей, старинных книг и архивных бумаг» он писал: «Древнее или первоначальное бытие Вельска, как и других многих городов, мелькает в отдаленном мраке времен, и водворение первых его обитателей, когда воспоследовало, никаких старобытных памятников не видно, или не сыскано. Только летописи российские по случаю в первый раз о нем упоминают, как месте, принадлежащем Новгородской державе в 1397 году». Read more...Collapse )

(no subject)
synthesizer
Сегодня закончил переводить восьмую главу о нормальнофазовой хроматографии в книге "Введение в современную жидкостную хроматографию". Теперь буду переводить главу о компьютерном моделировании градиентно... Короче говоря, терпеть я не могу компьютерного моделирования, хотя и понимаю, что за ним будущее. Всего в книге семнадцать глав, не считая приложений. Почти тысяча страниц. Мы - те, кто переводим эту книгу, решили не сдаваться и перевести ее до конца. Тем более, что половину мы уже перевели.

?

Log in

No account? Create an account