Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...


(no subject)

- Зачем мы туда идем?! – спросил обвешанный пакетами маленький круглый мужчина в мешковатых джинсах у высокой статной женщины в тонком шерстяном кардигане цвета кофе с молоком и показал на рыбный магазин вытянутыми губами.
- Для общего развития, милый, - ответила женщина и подарила его взглядом.

(no subject)

В адрес-календаре Псковской губернии за 1867 год встретился мне опочецкий полицейский надзиратель, губернский секретарь Иван Сергеевич Скоропостижный.

(no subject)



Тишина, еще не такая полная, в какую через месяц-полтора будут бесконечно падать последние листья или незаметно скатываться непрошенные слезы, но тишина, наполненная до краев сонным бормотанием воды в реке, шелестящим шепотом мелкого невидимого дождя и хриплым дыханием порывистого ветра из последних сил передвигающего чугунные серые и черные облака по небу, под которым стоит и не проронит ни слова хмурый еловый лес, а под ним лежит мокрая спутанная трава, а в траве ржавые листья ландышей с оранжевыми ягодами на тонких стебельках, грибы рогатики, грибы волнушки, грибы поганки, грибы мухоморы, упавшие шишки и гриб сыроежка, в бледно-розовую шляпку которой дождь наплакал немного воды, а в воде отраженное дерево, которое качается под ветром, а над деревом выпукло блестят и переливаются несколько капель неба, а по небу плывут облака и птица, а вслед за птицей ползет кто-то черный, величиной с половину булавочной головки, рожденный ползать и случайно доползший до облаков.

(no subject)

Старый пруд. Задумчивое молчание большой и нерешительной серой цапли, третий час решающей куда ей поставить вторую ногу и тяжелое молчание черной воды под неподвижной ряской, сотканное из множества легких молчаний невесомых водомерок, суетливых жуков-плавунцов, непоседливых серебряных мальков, глупого молчания толстого карпа и настороженного недоброго молчания старой щуки, медленно шевелящей седыми плавниками в зарослях стрелолиста у самого дна. Захлебывающийся от ветра шепот ивы. Низкое, бомбардировочное гудение пролетающего шмеля. Тонкий истребительный писк комара. Деликатный скрип вытертых деревянных ступенек, неторопливо спускающихся из беседки на берег, заросший острым, жестяным шорохом осоки, мягким шумом камыша и оглушительным кваканьем. Прохладное шелковое шуршание платья. Шепот, робкое… все более настойчивое… нечленораздельное… Треск ломающихся кустов и оглушительное молчание лягушек, разом сиганувших в воду от греха подальше.

(no subject)

    В августе ночи становятся длиннее, темнее и бархатнее. Женщины любят и умеют в них заворачиваться, кутаться, искусно драпироваться (нужное подчеркнуть), невзначай выставляя из-под темного бархата то длинные тонкие пальцы, пахнущие ладаном и унизанные серебряными кольцами, то шею с трепетной голубой жилкой и ниткой жемчуга, а то и просто белеют округлым молочно-белым или сливочным плечом с тонкой бретелькой или вовсе без нее. Так они даже сами себе кажутся загадочнее, а уж нашему брату и подавно.
    В августе поспевают звезды и начинают осыпаться. Они лежат в мокрой траве, еле слышно шипят и от них поднимается к розовеющему утреннему небу тонкий разноцветный туман. Мелкие истаивают совсем, а от тех, что покрупнее, может остаться темное, оплавленное ядро – железное или каменное размером от вишневой косточки до грецкого ореха и даже до небольшого яблока. Их любят собирать влюбленные (те, у которых не получается достать висящие) и предсказывать самим себе будущее по форме впадин, трещин и выступов на поверхности ядер. Как гаруспики, но только по внутренностям звезд. Раньше, во времена дедушек и бабушек, эти ядра хранили в буфетах или украшали ими комоды, или хранили в специальных ящиках на вате, в отдельных ячейках и показывали при случае гостям, а теперь, во времена встроенных одежных шкафов, их засовывают в углы ящиков для белья или на антресоли и потом их находят любопытные дети и начинают ими играть и играют до тех пор, пока не выбьют стекло или не набьют друг дружке шишки. Тогда их (звезды, а не детей) выбрасывают или их выбрасывают при переездах, или при разводах, но все это будет потом и даже потом-потом (а, может, и никогда не будет), а пока время их собирать.

(no subject)

    Интересно, зачем эволюции писатели, вернее, книги. Зачем писатели – это отдельный и второй вопрос. Хочется понять это на молекулярном уровне. Не книги вообще, потому, что понятно зачем нужна техническая и научная литература, а зачем художественная. Зачем она вообще появилась. Зачем человек стал сочинять разные истории. Зачем живопись появилась понятно. Все эти бизоны и мамонты на стенах пещер имели утилитарный смысл. Как появилась поэзия тоже понятно. Пели, пели и… Зачем стали петь тоже интересно, но сейчас не об этом. Поэзия тоже может быть полезной в хозяйстве, если вспомнить Тиртея, воспламенявшего своими стихами спартанцев на военные действия, но проза, но «Муму» или «Моби дик» или «Евгений Онегин» или «Каштанка» … Они и не думают воспламенять. Зачем они нужны… Какая от их чтения польза… С эволюционной точки зрения. Ты прочел «Капитанскую дочку» и что? И ничего. Конечно, ты стал духовно богаче, но как тебе это поможет в повседневной жизни? Никак от слова совсем. Может даже и наоборот. Ты стал быстрее бегать или стал реже болеть? Нет, не стал. Даже для того, чтобы избежать Альцгеймера, врачи советуют разгадывать кроссворды, а не читать «Мертвые души» или «Войну и мир». Конечно, никто не отменял пушкинского «над вымыслом слезами обольюсь». Облился и тебе полегчало, но полегчать может миллионом других способов. Более простых. Выпей водки и обливайся пьяными слезами на здоровье. Книжки-то зачем читать для этого. Были же все нормальными кроманьонцами и вот на тебе…
    Зачем люди становятся писателями – это вопрос второй, но не менее непонятный. Почему вдруг их тянет писать книги… Непонятно. Не сочинять музыку, не делать рояли или шить пальто, но писать книги. До двадцати семи лет я жил нормальной жизнью и ничего, кроме органической химии, меня по-настоящему не интересовало, а потом что-то в голове щелкнуло или плавно переключилось и вот на тебе… Приплыли. И это при том, что питался я нормально, в детстве ничем таким не болел и всеми нужными прививками привит. Ведь я мог начать выпиливать лобзиком или выращивать кактусы, или собирать значки. Не носить в голове день и ночь ворох предложений, которые то соединяются, то распадаются, то снова соединяются, но не так, как нужно, а… не так и все тут, а взять и отложить в сторону лобзик или оставить кактус, или убрать значки в стол и перестать о них думать.