?

Log in

No account? Create an account

[sticky post]Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
synthesizer
Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...



(no subject)
synthesizer
В преддверии нового года было бы здорово устроить что-то вроде всероссийской конференции по салату оливье. Чтобы от министерства кулинарии приехал министр и зачитал приветствие президента. В фойе устроить выставку разных салатов. Авторов этих салатов, конечно, спрятать за пуленепробиваемыми ширмами. Участник конференции прошел мимо тазика, попробовал, поставил оценку в специальном журнале или просто плюнул в тазик. В зависимости от темперамента. Конечно, нужны доклады. Хватит ли смелости у Татьяны Никитичны Толстой взойти на трибуну и сказать русским языком во всеуслышание, что она в салат оливье не кладет картошки, а кладет кинзу и антоновское яблоко? Понятное дело, что в зале будет полиция, собаки с электрошокерами и все же. Вот она начинает медленно, буквально по складам, говорить, что не кладет картошки. В зале начинается недобрый гул. Толстая делает мхатовскую паузу и выпаливает про кинзу и антоновское яблоко. Люди вскакивают с мест, кричат такое, что у полицейских собак уши вянут, кидаются в докладчика яблоками, солеными огурцами и помидорами, зеленым горошком, пакетами с майонезом, мелькают полицейские дубинки, собаки оглушительно гавкают, чеченская делегация танцует лезгинку и стреляет в воздух, первый канал снимает изо всех сил… Толстую, конечно, уводят из зала подземным ходом и по программе защиты свидетелей переселяют в другой, провинциальный город под другой, провинциальной фамилией. Там она и проживает остаток жизни. Там, никем не узнанная, она ходит по ресторанам и кафе с пучком кинзы и дольками антоновского яблока в кармане и подбрасывает их во все блюда, до которых может дотянуться. Ее ругают, даже поколачивают, закрывают перед ней двери, но она, как стойкий кулинарный солдатик… Взрослые станут пугать Толстой непослушных детей, злые дети станут кричать ей вслед «Кинза! Кинза!» и что-то обидное в рифму про глаза, а хулиганы постарше еще и кидать в нее огрызками яблок, но старуха все будет сносить молча, стоически и только страшно сверкать из-под кустистых бровей глазами. После ее смерти в ее однокомнатной хрущобе найдут множество ящиков с рассадой кинзы, мешок полусгнивших антоновских яблок и отощавшую черную кошку, которую соседская девочка позовет «Кысь-кысь-кысь» и заберет жить к себе.

(no subject)
synthesizer


    Если бы я был Горький, а, точнее, Павленков, то придумал бы серию книг под общим названием «Жизнь незамечательных людей». Про разных людей, которые хотели стать знаменитыми, но не стали. Проще говоря, про неудачников. Это были бы, скорее всего, провинциалы. В провинции куда проще стать неудачником, чем в большом городе. Задохнуться от тоски, от лени, от пыли на кухонных занавесках в цветочек. В столицах ты купишь в кредит машину, возьмешь в ипотеку айфон и все – ты уже не неудачник, ты как все. Звездное небо надо головой не смотрит на тебя с укоризной. Да и оно тебя не удивляет, и ты перед ним не благоговеешь. Ты вообще на него не смотришь – ты смотришь в айфон, поскольку в нем есть ответы на все вопросы. Даже на те, которые ты давно перестал себе задавать.
    Другое дело в провинции. Станешь пропалывать в своем огороде какую-нибудь бесконечную грядку с морковкой и все думаешь, думаешь о том зачем ты, куда ты, каков был Его замысел относительно тебя и какого, спрашивается… все вышло именно так, а не иначе, хотя могло и должно было выйти совсем по-другому. Так и хочется эту морковную грядку обмотать вокруг шеи и на ней удавиться.
Возьмем, к примеру, человека, который мечтал стать знаменитым археологом. Давно мечтал. Еще в советские времена. В Московский университет на истфак с тем свидетельством о рождении, что у него было, не брали, но в архивный институт он смог поступить. Учился, ходил в студенческое то ли археологическое то ли археографическое общество, ездил на практику то ли в Херсонес на раскопки то ли в Центральный государственный архив древних актов и даже привез на память то ли обломок ручки глиняной греческой амфоры то ли тайно насобирал в коробочку архивной пыли шестнадцатого века с редкого издания Четьих-Миней времен Ивана Грозного. После института хотел остаться в аспирантуре, но тогда еще нужна была прописка, а ее без работы не давали, а работу не давали без прописки. Пытался он устроиться дворником, чтобы по нечетным дням… или истопником… или сторожем… Короче говоря, так и поехал по распределению то ли в Уржум, то ли в Пучеж. Вместе с коробочкой или с обломком ручки глиняной амфоры, аккуратно завернутой в носки. Ну, а в Хвалынске или в Урюпинске стал работать в городском архиве, женился, обзавелся домом, дровяным сараем, баней и кроликами, но… археология, которая какое-то время была в ремиссии, проснулась где-то глубоко внутри и тоненько, но невыносимо заныла.
    Поначалу организовал при той средней школе, что была рядом с его домом, археологический кружок из детишек пятых и шестых классов и ходил с ними по окрестным полям и оврагам с лопатами, детскими железными совками и ситами для просеивания земли. Поехать в Херсонес на раскопки он уже не мог – жена и кролики не отпускали. Копался у себя на огороде. Нашел старинную костяную пуговицу с полусгнившим обрывком бязевых подштанников, позеленевшую екатерининскую медную копейку и чей-то зубной протез, невесть как оказавшийся у него на картофельной грядке. Жена… Жена кричала ему обидное. Ты не Шлиман, ты шлимазл… Как он умудрился в Галиче или в Ардатове найти жену, которая знала, что означают два этих слова – понятия не имею. Видимо потому, что был неудачником.
    В свободное время он писал статьи на темы кто мы, куда мы, откуда есть пошла, но все никак не придет и посылал их поначалу в разные солидные исторические журналы вроде «Вестника древней истории», «Исторического архива» или «Вопросов медиевистики». Их возвращали. Хорошо, если без издевательских комментариев или советов, что почитать, прежде чем писать на такие темы. Мало-помалу от вопросов глобальных перешел он к частным и стал писать историю своего райцентра, решив, что в ней он как в капле воды… Поначалу на основе архивных документов, которые у него всегда под боком. Даже ездил за свой счет в областной архив, чтобы копаться там в купчих и закладных времен Екатерины Алексеевны или Александра Первого. Нашел там никем не виданный обрывок из дозорной книги, составленной в царствование Алексея Михайловича с описью городских выпасов и рыбных ловель. Правда, ему скоро надоедало писать скучную, бесцветную и пыльную историю захолустного уездного городка и он начал вставлять в нее выдуманных из головы городничих, купцов, промышленников и разбойников. Мало того, он этим выдуманным персонажам вкладывал в карманы выдуманных камзолов, кафтанов и зипунов выдуманные документы, которые сам же и сочинял во множестве. К примеру, городничему времен Екатерины Великой секунд-майору Федору Карловичу фон Циллергуту приписал командировочный роман с императрицей. То есть сам Федор Карлович ни в какую командировку не ездил, а сидел сиднем в своем то ли Васильсурске то ли в Болхове, а в командировке была Екатерина Алексеевна, которая, проплывая по Волге из Твери в Симбирск, залюбовалась статным видом городничего, отдававшего ей честь… Ну, не важно, где и как он ей ее отдавал, но наш краевед утверждал, что в городском архиве осталась lettre d'amour к городничему, написанная рукой Государыни, в подлинности которой сомневаться не приходится, поскольку она написана с ошибками, которыми так любила уснащать свои записки императрица.
    И это не все. Нашелся в архиве документ, по которому выходило, что прототип всем известного Павла Ивановича Чичикова в самом начале своей, так сказать, карьеры, проживал в этом самом то ли Моршанске то ли Веневе. Там ходил он в городское училище, там начинал служить в казенной палате и там чуть не женился на дочери старого повытчика. Документ этот был дневник дочери повытчика, так и оставшейся в девицах. Уж такое там было написано про Павла Ивановича, про город и даже про Гоголя, и с такими пикантными подробностями про Николая Васильевича, который все эти сведения из глупой и несчастной девицы разными хитростями выуживал, что не только местные краеведы взбудоражились, но даже из самой Москвы собиралась приехать комиссия из Академии Наук из Института русской литературы во главе с каким-то академиком. В довершение ко всему хвастал наш герой, что нашел копейку, которую Чичикову завещал беречь его папаша и даже показывал ее своим друзьям.
    Может, оно бы и обошлось, но все эти истории с обширными цитатами из выдуманных документов публиковались в районной газете, редактор которой был закадычным другом и, что уж тут скрывать, собутыльником нашего героя. Теперь уж не узнать, но может статься, что все эти истории и сочиняли они вместе с редактором за бутылкой портвейна или водки, поскольку редактор районной газеты был тоже человеком незамечательным. Хотел он стать знаменитым писателем и в детстве подавал к этом надежды довольно больших размеров, печатаясь в «Пионерской правде», в журнале «Костер». Впрочем, это уже другая история, как любят писать начинающие писатели в конце своих рассказов, повестей и романов.

(no subject)
synthesizer


Если бы все дети рождались с небольшими молочными крыльями. Они бы у них росли лет до пяти или семи, а потом понемногу отсыхали и в десять лет отваливались бы совсем. Летали бы только худенькие. Да и то – невысоко и недалеко. Кроме тех, которые упорно тренировались бы. Отсохшие крылья хранили бы дома матери в шкатулках как семейные реликвии. Вроде молочных зубов. Если же крылья не отсыхали в нужное время, то ребенок считался не умственно отсталым, конечно, но с задержкой в развитии. Иметь крылья лет в пятнадцать, а, тем более, в двадцать считалось бы уже неприличным. На таких смотрели бы с сочувствием и состраданием. Они, и в самом деле, были бы не то, чтобы с приветом, а… К примеру, писать умели бы, а вот счет и вообще точные науки им не давались. Не было бы среди них ни бухгалтеров, ни инженеров. Но если у крылатых обнаруживался голос, то их с руками и крыльями отрывали бы монастыри и церкви. Самый большой хор крылатых детей был бы при ХХС, а в Ватикане только второй. Богатые люди своим детям крылья удаляли бы хирургическим путем*, а бедные… В глухих деревнях встречались бы и крылатые старики со старухами. Обычно это были бы бобыли, но иногда они бы образовывали семьи. Чаще всего бездетные. По-настоящему, как птицы, они летать не могли бы, но долго парили бы в восходящих потоках воздуха. Этим пользовались бы туристические фирмы. Наймут человек пять крылатых прыгать с высоких страшных скал и привезут за деньги фотографов-любителей, чтобы те фотографировали, как они красиво парят. Конечно, и в городах крылатые, хоть и редко, но встречались бы. Жизнь в городе была бы у них не сахар. На работу с крыльями устроиться трудно. В офис не пойдешь, шофером тоже не возьмут - даже и на стуле толком не посидеть. Какая-то часть устраивалась бы работать дворниками или натурщиками, но очень небольшая. Натурщиками, в основном, женский пол, а у мужского, как возраст приходил, так волосы начинали бы расти на крыльях. Вроде как на ушах у обычных мужчин. Вид, прямо скажем, не презентабельный. Зато ходить по вагонам метро и просить подаяния – в самый раз. Им подавали бы больше всех и потому за них постоянно воевали бы криминальные нищенские кланы. А цыгане и вовсе нашли бы способ делать так, чтобы у детей крылья не отсыхали никогда. Поили бы их специальным травяным настоем. Понятное дело, на водке. Цыган за это привлекали бы к уголовной ответственности, но толку от этого не было бы никакого.

*Удаляли бы в старое время, в новое использовали бы гормональную терапию.

Художник Валентин Губарев.

(no subject)
synthesizer
С первым снегом с неба сыплются синички и снегири. Если зима будет морозная, то небо их присылает сразу с небольшим однодневным запасом семечек или даже сала. Все это падает тебе под окно, а уж сделать так, чтобы семечки и сало у синиц и снегирей не переводились до весны, небо поручает тебе. И только воробьев нам ниоткуда не посылают – они живут на земле, среди нас и приходится им заботиться о своем пропитании самим, собственноручно. Ручки у них маленькие, рудиментарные. У некоторых их и вовсе нет. Вот и мрут они, бедные, зимой как мухи, которые спят себе без задних и средних ног между рамами до самой весны и знать не знают – еще живы они или уже нет их на белом от выпавшего снега свете.

(no subject)
synthesizer

(no subject)
synthesizer


Если на клетке слона прочтешь надпись "буйвол" - не верь глазам своим.

(no subject)
synthesizer
По перрону станции «Новодачная» женщина неопределенного возраста катит большую клеенчатую сумку на колесиках, всю исписанную мелкими золотыми буквами Louis Vuitton. Лицо у нее сердитое. Смотрит она себе под ноги, но обращается к мужчине, который плетется вслед за ней и время от времени наступает на колеса сумки.
- Не пойму я тебя, Игорь, - говорит она в сердцах. – Не пойму! Ты весь пронизан каким-то говном…
Мужчина ничего не отвечает, роется в карманах, достает мятую пачку сигарет, несколько мгновений держит ее в руке и снова прячет обратно.

(no subject)
synthesizer


Вчерашней ночью смотрел до тошноты советский телеспектакль театра на Малой Бронной «Равняется по площади четырем Франциям». Зачем смотрел? Не знаю. Чистой воды мазохизм. Я ведь совсем не скучаю по советскому прошлому. Поставил спектакль Леонид Броневой и еще кто-то. В восемьдесят шестом году вышел спектакль, а самой пьесе, написанной драматургом Мишариным (умер и забыт навсегда) на два года больше. Сам Броневой и играл главную роль – первого секретаря какого-то северного крайкома партии. Это при его-то ненависти к Софье Власьевне. Все слова в этой пьесе суконные, из самого дешевого, траченного советской молью, сукна. Все картонное. В море терпит бедствие сухогруз с оборудованием для нового порта, а крайком партии решает подавать экипажу сигнал SOS или бороться до конца за живучесть судна. За кадром крайкому помогает Москва. На этом фоне собачатся между собой члены бюро крайкома – первые, вторые и третьи. Тут же начальник порта, грузин Руруа, которого играет, конечно, еврей - Григорий Лямпе (помните физика Рунге в «17 мгновениях весны»? это он). Идет непримиримая борьба старого и отжившего с новым и прогрессивным. Старое, которое играет прекрасный актер Леонид Волков, не хочет давать дорогу молодому. У всех членов бюро на лацканах пиджаков – депутатские значки, а у одной женщины – звезда Героя Социалистического труда. Она из портовых крановщиц. Стараются все изо всех сил и выходит страшное, унылое говно, покрытое зеленой советской плесенью. Смотришь – и точно дышишь газом, который поднимается со дна черного болота. Вся пьеса – это разговоры в комнате заседаний под большим портретом Ленина. Да, чуть не забыл. Директор судоремонтного завода, которого обвиняют в том, что он плохо отремонтировал тонущий теперь сухогруз, оправдывается тем, что в Ленинградскую блокаду читал произведения Ленина, которые его и спасли. Броневой тоже расхаживает под портретом вождя и рассказывает о том, каким картавый был гениальным руководителем. А на площади в это время волнуется народ, у которого на сухогрузе «Челюскинец» родственники. У Броневого там племянница, которая ему как дочь. У них с женой своих детей нет. В конце пьесы секретарь крайкома выходит на площадь, чтобы их успокоить и умирает там от разрыва сердца. А сухогруз спасется. Потушит пожар в машинном отделении, запустит двигатель и поплывет домой. К чему я это все рассказал… К тому, что никак не могу это развидеть. Присоединяйтесь. Этот спектакль есть на ютьюбе. Для тех, кому в ноябре не так плохо как хотелось бы.

(no subject)
synthesizer


В середине ноября, когда осень уже кончилась, а зима еще не началась, наступает время между собакой и кошкой, когда собака лежит у твоих ног, кошка примостилась у плеча, на спинке кресла или на коленях, а ты сам сидишь и смотришь в окно, за которым только голое черное, беспросветно серое, туманное, нудно и бесконечно моросящее, пожухлое, желтое, ржавое, одинокое и такое беспричинно тоскливое, что хочется растревожить душу, разбередить старые раны, вспомнить несчастную любовь даже если ее не было, облиться слезами над каким-нибудь вымыслом и даже прищемить себе палец, чтобы к душевной боли прибавилась еще и физическая.