?

Log in

No account? Create an account

[sticky post]Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
synthesizer
Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...

(no subject)
synthesizer
123.83 КБ

Read more...Collapse )

(no subject)
synthesizer
Тем временем в журнале Лиterraтура вышло собирание моих миниатюр под общим названием Проезжая мимо "Чеховской".

(no subject)
synthesizer
В конце января, когда хвойные иголки в количестве двух или трех можно найти только под подушкой или в носках, новый год выходит тебе навстречу. Не тот, искрящийся снежинками новый год, который с друзьями, шампанским, фейерверками, салатом оливье и следами невесть откуда взявшейся помады на новом итальянском галстуке в горошек ты встречал за большим праздничным столом, а тот, который с черной соленой кашей на обледеневшем тротуаре по дороге на работу, новым начальником, к которому еще надо приноравливаться, переполненным вагоном метро, заиндевевшим окном троллейбуса, новой квартплатой и новыми зубами, на которые где-то надо срочно занять денег. Новый год, с которым ты остался один на один… Впрочем, все это в городе. В деревне нет никакого нового года, а есть лишь продолжение старого. Деревенское время, в отличие от городского, не разноцветные обрывки из разных мест понадерганные и связанные узелками новогоднего шоу по телевизору, а бесконечная, низачтонеразрывная нить, на которой, как на елочной гирлянде висит всё – и валенки, сохнущие у печки, и сама печка и мокрые насквозь обледенелые детские рукавички, и летние ситцевые сарафаны, и зимние овчинные тулупы, и засыпанная снегом собачья будка, и собака вместе с её брехней, и две сороки на крыше сарая, и стог сена, и сугроб, и дом с трубой, и дым из трубы, и крестины, и именины, и поминки, и сто пятьдесят без всякого повода, и даже сверчок, который теперь трещит в ласковом тепле нагретой печки, а летом звенел кузнечиком и следующей зимой снова будет сверчком.

(no subject)
synthesizer
Когда давно убранные на антресоли елочные зайцы, мишки, космонавты и серебряные шары, поворочавшись с одного сверкающего боку на другой, наконец впадают в спячку; когда наступает просто зима – та самая, которая до весны месяц или всего три недели и которая никогда не кончится; когда снег за окном уже не идет, но только падает, падает и падает от усталости; когда по ночам снятся маленькие, юркие, точно серые мыши, нахально бегающие по твоей по груди, шевелящие усами сны, от которых вдруг просыпаешься в холодном поту, пробормочешь со страху: «И остави нам долги наша яко же и мы…» и опять проваливаешься…

(no subject)
synthesizer
И все же роман Водолазкина "Брисбен" я дочитал. Сам не знаю зачем. Можно было этого не делать. Из всей книги мне запомнилась лишь одна фраза - немец спрашивает главного героя "Вы, русские, еще римляне или уже итальянцы?" Над ней я подумал минуты две и понял, что она мне разонравилась. Сочинил ее автор для красного словца. Хоть и была у нас империя, а римлянами... Нет, в нашей империи настоящими квиритами мы не были никогда. Впрочем, на итальянцев мы тоже мало похожи. Наши макароны и в подметки не годятся итальянским.

(no subject)
synthesizer


В городе книжки читаются все больше те, которые можно на бегу читать. Или вовсе газеты. Там, внутри этих детективов и глянцевых журналов все несвежее, жареное - вроде привокзальной шаурмы и чебуреков. Потом в голове от этого изжога и разлитие мозговой желчи. Ну, это в городе, а в деревне, когда темнеет вечер синий, и в ближайшую оперу хоть три года скачи – ни до какой не доскачешь, когда веселым треском трещит натопленная печь, когда за окном сугроб достает до самого подоконника – вот тогда хорошо дремать над «Философическими письмами» Чаадаева или «Опавшими листьями» Розанова и размышлять о судьбах России. «Россия пуста. Боже, Россия пуста. Продали, продали, продали…» сегодня на рынке две румяных от мороза бабы из Ростова Великого три свежих щуки с икрой. Они каждый Божий день, кроме понедельника, приезжают в Александров из Ростова на электричке, торговать рыбой. Долго с ней потом возились, с этой икрой – протерли через сито, обдали кипятком, промыли, посолили, добавили подсолнечного масла и тщательно перемешивали, прежде чем поставить в холодильник. Если верить рецепту, то меньше чем через шесть часов икра не просолится и есть ее нельзя, а потому надо терпеть еще часа два. Чижик, напевшись за день, спит без задних ног в своей клетке. Во дворе воет на луну собака, оконное стекло все в хрустальных сверкающих зарослях. Ветер утих и на снегу разбросаны в беспорядке обломки черных теней рябиновых веток. Второй час ночи. Наконец-то. Теперь можно. Сначала на горбушку черного хлеба намазываем масло. Ничего, что толсто и неаккуратно. Потом икру. У нее цвет гречишного меда. На подоконнике теща вырастила зеленый лук. Отрываем перышко, мелко его режем, посыпаем бутерброд, который тут же подпрыгивает ко рту, но… почтительно замирает на мгновение, пропуская перед собой рюмку водки. «Я считаю наше положение счастливым, если только мы сумеем правильно оценить его», - пишет Чаадаев и он таки прав. Все дело в правильной оценке. Важно, однако, чтобы между первой и второй оценкой не было большого перерыва. «…мы призваны решить большую часть проблем… завершить большую часть идей… ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество». Тут и спорить нечего! Решим, завершим и ответим, но не сейчас, когда икра с маслом еще тают на языке, а шустрая водка уже скатилась кубарем по пищеводу.

(no subject)
synthesizer
Читаю материалы по истории Яранска. В шестидесятых годах прошлого века энтузиасты организовали в городе народный университет, в котором местные и приглашенные лекторы читали лекции на самые различные темы – экономические, международные, о музыке, о живописи и о королях с капустой. Телевизоров тогда не было почти ни у кого и даже радио, особенно, в районе, тоже было далеко не у всех. Что говорить про радио, если район по-настоящему электрифицировали к концу шестидесятых. Ну, да не об этом речь. Среди лекционных тем были, конечно, и необходимые вроде «О красоте коммунистической морали» и прочая советская дребедень, но более всего заинтересовала меня лекция на тему «Как и о чем мечтать». Вот ее бы я послушал с удовольствием. Теперь таких лекций не услышишь. Нынешней власти наплевать, как и о чем мы мечтаем, а тогда партия и правительство в своей неустанной заботе о советских людях доходили даже до таких, можно сказать, нематериальных тонкостей нашей жизни.

(no subject)
synthesizer


    В литровую бутыль с широким горлом кладем две пригоршни кисло-сладкого чернослива, пригоршню сушеных груш, две-три пригоршни сушеного липового цвета, три или четыре высушенных гвоздичных почки, несколько душистых перечных горошин и совсем чуть-чуть ванили, но не ванилина с сахаром из пакетика, а настоящей стручковой бурбонной ванили. Все заливаем водкой и убираем в темное место, котором забываем на месяц или полтора. Даже по рукам себя бьем, чтобы отбить память. Потом достаем, фильтруем в графин, из графина наливаем в рюмку, вдыхаем пряный экзотический аромат и смотрим на просвет.
    Ежели посмотреть против света, то получается авантюрин, но не совсем авантюрин, поскольку багровые тона, хоть и присутствуют, но не так, чтобы уж очень, а, скорее, как говорил Павел Иванович Чичиков, «искрасна, но не к бутылке, а к бруснике». Впрочем, если наклонить голову, прищуриться и посмотреть с другой стороны… Такие появляются теплые бархатные переливы, как на пышных старинных платьях, которые любили носить купеческие жены и дочки. Переливы, которые бывают, когда она, смущаясь и пунцовея, подаст тебе чашку чаю, потянется за молочником… и тут бархат на лифе ее платья, украшенного бантиками, какими-то особенными защипами и тонкой кружевной каемкой по периметру волнующего декольте, чуть натянется и блеснет так, что хоть вставай из-за стола и иди курить на улицу.
    Что же до вкуса, то он получается насыщенным. Есть в нем этакая сладкая кислинка и острота, и даже некоторая жгучесть. Как попадет на язык, то не сразу и разберешь, что там такое, а как войдешь во вкус… Напоминает поцелуй, сорванный с губ женщины, на вид строгой, интеллигентной, почти не пользующейся косметикой, а только капелькой пряных духов, до запаха которых еще надо дотянуться носом. Такие бывают среди библиотекарей и учительниц русского языка и литературы. У них обычно полон рот стихов Мандельштама или Ахматовой, а за щекой может лежать, точно долгоиграющий леденец, целый абзац заранее разгрызенного чеховского рассказа. Сорвешь этот поцелуй где-нибудь в учительской, после педсовета, когда все уже уйдут, а она замешкается, собирая тетрадки, и только тогда поймешь, что это было, когда переведешь дух и вдруг почувствуешь, что и на губах, и на языке, которым ты так смело слизывал то ли руки под темной вуалью, то ли терпкую печаль, то ли ворованный воздух… начинается такой пожар, который унять можно еще тремя, а то и пятью рюмками. И даже после этих пяти или десяти поцелуев очнешься лишь тогда, когда откроется дверь и войдет уборщица в синем халате с преогромной шваброй или вбежит, запыхавшись, белобрысый малец из шестого класса, чтобы спросить что сегодня задали по литературе. Вот эта разница между купеческим цветом и интеллигентным вкусом… От нее и сходим с ума.
    Вообще говоря, настойка должна иметь женский, коварный характер. Это в спирте все мужское и примитивное – два атома углерода, шесть водорода и один кислорода. Связи грубые, ковалентные. Никаких внебрачных тонких взаимодействий, типа вандерваальсовых или диполь-дипольного притяжения. Как поется в песне: «выпил и упал – вот и весь сказ». Другое дело настойка. Только что ты еще сидел и рассказывал какой-то анекдот или, принимая красивые, томные позы, декламировал «когда, закрыв глаза, я, в душный вечер лета, вдыхаю аромат твоих нагих грудей…» как вдруг оказывается, что ноги и руки тебя совершенно перестали слушаться, а руки так и вовсе забрели черт знает куда и уже что-то расстегивают, расстегивают… или это руки жены, которая укладывает тебя спать на диван лицом к цветам на обивке.


(no subject)
synthesizer
Закрылся первый в России поэтический журнал "Арион". Четверть века он выходил и семнадцать лет я в нем печатался. Это все же гибель, а не естественная смерть от старости. И «Октябрь» тоже погиб, а не умер. Все эти разговоры о том, что «толстяки» себя изжили… не изжили. Если бы изжили, то все публиковались бы в своих блогах или сразу относили бы все в книжные издательства. Особенно, поэтов встречали бы в издательствах с распростертыми объятиями. Но где же взять денег на издание журналов… С одной стороны, у «толстяков» есть в интернете довольно большая аудитория, если судить по статистике посещений ЖЗ. Эта аудитория с удовольствием читает то, что публикуется, но платить ее за это чтение не заставишь. Или заставишь 5% читателей, которых и заставлять не надо. Уже то хорошо, что на возвращение к жизни ЖЗ собрали денег. Просить и требовать у государства – пусть даст денег библиотекам на подписку… Предположим, что оно даст и… Я совсем не уверен, что библиотеки подпишут именно эти журналы, а не журналы с кроссвордами и судоку. Сколько процентов библиотек их подпишет… Кто ж это может сказать. Если дать денег на подписку конкретных журналов, то сразу возникает вопрос – кто войдет в список обязательных к подписке литературных журналов. Тут-то все и заверте..., как писал Аверченко. И вообще – как только государство дает деньги на что угодно – так тебя сразу обяжут проводить политику партии и правительства. Или как-нибудь намекнут, что хорошо бы не печатать того или этого, а печатать… Короче говоря, это мы не раз проходили. С другой стороны – выходит, что бумажные издания слишком дороги для такого рода журналов. Их надо печатать методом print on demand, а все, кто может обойтись без бумаги, пусть читают в электронном виде на сайтах самих журналов или на сайте того же ЖЗ. С третьей стороны, в этом случае бумажные версии будут тогда стоить очень дорого. Кто их будет покупать. Только эстеты и авторы. Собственно говоря, некоторые журналы уже продают авторам номера, в которых они напечатаны. Правда, за символические деньги. А что делать… С четвертой стороны, все кричат, что нужен новый формат и время изменилось. Время изменилось, а литература так и осталась литературой – все те же слова, предложения из которых составляют стихотворения, рассказы, повести и романы. Пусть ваш журнал будет тоньше в пять раз и читаете вы его в телефоне – все равно это литературный журнал и напечатанный в нем рассказ все равно рассказ. Получается, что надо журналам искать… получается, что надо искать одновременно спонсоров, читателей, которые согласятся платить хотя бы за вход в ЖЗ и… печатать рекламу. Хотя бы писчебумажных принадлежностей, или справочников или учебников. Я не пишу книг, потому что издательства захотят рекламировать книги, которые редакции журнала могут и не понравиться. Еще эту рекламу поди найди и уломай рекламодателя. У «Ариона», кстати говоря, спонсор был и хороший, но… был. Сейчас, конечно, мне скажут, что спонсоров искать сложно, что государство… нечего и говорить о государстве, что платить никто за чтение ЖЗ не станет, что есть еще и сотрудникам редакций, без которых никакой настоящий журнал не может существовать, тоже нужно платить зарплату, что аренда..., что… Вот и получается, что литературным журналам только и остается, что ждать, когда про них напишут «это было национальное достояние», «катастрофа» и «Саша, мы все про…» или Федя, или Лев, или Антон Павлович. Вот такой вот сумбур вместо музыки, как писала газета «Правда» в тридцать шестом году.