У Григорьева было много общего с Меем. Их сближала и родственность художественного таланта, и горячая любовь к искусству, и, наконец, одна и та же слабость и необеспеченность в жизни. Нередко они занимали друг у друга деньги, если кошелек не был одинаково пуст у того и другого. Однажды произошла вот какая сцена. Мей в минуту одного из своих денежных кризисов вышел из дому с намерением перехватить рубль-другой у Григорьева, но оказалось, что и Григорьев в это самое время был в таком же точно печальном положении и отправился с такой же целью к Мею. Они встретились на Невском проспекте.
- Я к тебе, дружище.
- А я к тебе.
- За грошами.
- И я за тем же.
- Значит, на мели?
- Да, и ты?
- Совсем.
- Скверно! Ну, пойдем... не встретим ли на Невском какого капиталиста?
В "Светоче" Лев Александрович Мей напечатал несколько своих стихотворений и одну прекрасную повесть "Батя", которая, впрочем, значительно изменена цензурой. С этой повестью, помимо хлопот у цензора, вышел еще забавный случай. Как-то вечером, когда я сидел у Д.И. Калиновского, прибежал из типографии наборщик с испуганным лицом и заявил, что фактор напился пьян и бросил в печь рукопись Мея, которая была в наборе для ближайшей книжки журнала. Мы бросились в типографию. К счастью, беда оказалась не так велика, как мы думали: повесть почти вся была уже набрана, и фактор сжег нужных только листа два из авторской рукописи. Но во всяком случае дело вышло неприятное, и приходилось, не мешкая, обратиться к самому Мею. Было уже часов девять, и я тотчас же к нему отправился.
Я застал Льва Александровича в кабинете. Он сидел за письменным столом, на котором, кроме книг и бумаг, стояла бутылка красного вина и сладкий кондитерский пирог. Он лакомился им и, запивая вином, писал какое-то стихотворение на библейскую тему. Я объяснил ему неприятный случай с его повестью, передал взятую мною из типографии корректуру всего набора и просил, если нет у него черновой рукописи, написать вновь окончание статьи, и притом не откладывая до другого дня, чтобы не задержать выхода книжки журнала.
- Три страницы, разбойник, истребил! - сказал Мей, просмотрев корректуру и уцелевшую часть оригинала. - Я теперь весь ушел в еврейский мотив, не знаю, наладится ли повесть.
- Что делать? Перейдите как-нибудь с сионских высот в русскую деревню.
- Попробую... Только вот устриц бы да бутылку шампанского...
- Что же русского в шампанском и устрицах?
- На все мотивы вдохновляют.
- Если так, сейчас же пошлем.
- Отлично, батенька... Мы выпьем, а я сейчас и "Батю" закончу.
Через полчаса принесли устрицы и шампанское. Мы выпили по стакану. Лев Александрович просил, чтобы я остался у него, но мне не хотелось мешать ему, и я ушел опять к Калиновскому. В одиннадцать часов Мей сам пришел к нам и принес вновь написанное окончание повести. Сколько помню, оно вышло несколько короче, чем в сожженной рукописи. Разумеется, мы были очень довольны, что неприятное приключение благополучно кончилось.
А.П. Милюков "Ап. Григорьев и Л.А. Мей"
- Я к тебе, дружище.
- А я к тебе.
- За грошами.
- И я за тем же.
- Значит, на мели?
- Да, и ты?
- Совсем.
- Скверно! Ну, пойдем... не встретим ли на Невском какого капиталиста?
В "Светоче" Лев Александрович Мей напечатал несколько своих стихотворений и одну прекрасную повесть "Батя", которая, впрочем, значительно изменена цензурой. С этой повестью, помимо хлопот у цензора, вышел еще забавный случай. Как-то вечером, когда я сидел у Д.И. Калиновского, прибежал из типографии наборщик с испуганным лицом и заявил, что фактор напился пьян и бросил в печь рукопись Мея, которая была в наборе для ближайшей книжки журнала. Мы бросились в типографию. К счастью, беда оказалась не так велика, как мы думали: повесть почти вся была уже набрана, и фактор сжег нужных только листа два из авторской рукописи. Но во всяком случае дело вышло неприятное, и приходилось, не мешкая, обратиться к самому Мею. Было уже часов девять, и я тотчас же к нему отправился.
Я застал Льва Александровича в кабинете. Он сидел за письменным столом, на котором, кроме книг и бумаг, стояла бутылка красного вина и сладкий кондитерский пирог. Он лакомился им и, запивая вином, писал какое-то стихотворение на библейскую тему. Я объяснил ему неприятный случай с его повестью, передал взятую мною из типографии корректуру всего набора и просил, если нет у него черновой рукописи, написать вновь окончание статьи, и притом не откладывая до другого дня, чтобы не задержать выхода книжки журнала.
- Три страницы, разбойник, истребил! - сказал Мей, просмотрев корректуру и уцелевшую часть оригинала. - Я теперь весь ушел в еврейский мотив, не знаю, наладится ли повесть.
- Что делать? Перейдите как-нибудь с сионских высот в русскую деревню.
- Попробую... Только вот устриц бы да бутылку шампанского...
- Что же русского в шампанском и устрицах?
- На все мотивы вдохновляют.
- Если так, сейчас же пошлем.
- Отлично, батенька... Мы выпьем, а я сейчас и "Батю" закончу.
Через полчаса принесли устрицы и шампанское. Мы выпили по стакану. Лев Александрович просил, чтобы я остался у него, но мне не хотелось мешать ему, и я ушел опять к Калиновскому. В одиннадцать часов Мей сам пришел к нам и принес вновь написанное окончание повести. Сколько помню, оно вышло несколько короче, чем в сожженной рукописи. Разумеется, мы были очень довольны, что неприятное приключение благополучно кончилось.
А.П. Милюков "Ап. Григорьев и Л.А. Мей"