Между тем, в послезавтрашнем, то есть в январском номере "Знамени" за будущий год, вышли мои новые, написанные уже после издания "Провинциальных записок", рассказы о провинциальных городках Ивановской, Тамбовской и Тульской губерний.

Если отъехать из Венёва километров на пять в направлении деревни Хрусловка, а потом, уже без всякой дороги, по тропинке, подняться на высокий берег реки Осетр и пройти по заросшему саду, то как раз дойдете до заброшенной усадьбы. Раньше в ней был детский дом. А еще раньше в ней жила Надежда Филаретовна фон Мекк. Не смотрите на эту разруху — на заросли крапивы, нахально лезущие в дом, на давно выплакавшие все стекла окна — не надо. Лучше представьте себе, как сидела в резной садовой беседке хозяйка усадьбы и читала письмо от Петра Ильича Чайковского: “Получил Ваше письмо, дорогая Надежда Филаретовна, и спешу ответить на него...”. От реки Осетр тянет сыростью. Фон Мекк кутается в черную с красными маками вязаную шаль. По стволу высокой узловатой сосны дятел рассыпает замысловатую дробь, и ее горошины катятся вниз, в заросли черничника. Дятла зовут Егор Тимофеевич, и он живет в усадьбе уже много лет. У него — музыкальный слух. Тимофеич, как ласково зовет его хозяйка усадьбы, может настучать даже марш деревянных солдатиков из “Детского альбома”. Надежда Филаретовна поднимает взгляд от письма и пытается представить себе своего дорогого и никогда не виданного друга. Какой он — ее Ильич? Наверное, отменно деликатен, судя по письмам. Застенчив. Интересно — борода у него пушистая? Усы, наверное, колючие… Сидит за своим письменным столом и — пишет, пишет… Все же Мартов несправедлив в своей критике Ильича… Неблагодарный. Но какова Инесса… При одном этом имени Надежду Филаретовну прошибает холодный пот, она вздрагивает и просыпается: “Свят, свят, свят! Не Константиновна я! Филаретовна!” Глубоко вздыхает, крестится и берет в руки упавшее на землю письмо, чтобы продолжить чтение: “Вы хотите знать процесс моего сочинения? Знаете ли, друг мой, что на это отвечать обстоятельно довольно трудно…”