Сто или даже двести лет не перечитывал «Вино из одуванчиков». Уже и забыл, что Машину Счастья изобретал человек по имени Лео Кауфман. Еврей. Это логично. Еврей не умеет быть счастливым. Только тот, кто сам не умеет быть счастливым и возьмется делать такую машину. Счастливому человеку она не нужна. Вот русский тоже не умеет быть счастливым*, но он ее делать не станет. Он будет изводить себя вопросами – что такое счастье, имеет ли он на него право, зачем к нему стремиться и что будет, если его достигнуть. Честно ли это – быть счастливым, когда все вокруг несчастны…
Тут еврей ему скажет:
- Толик**, сколько можно херней страдать. Ты обещал к Машине сделать такую крошечную шестеренку, которая будет переключать из положения «сиюминутное счастье» на «постоянное счастье». Давай, делай, а то мы с тобой так и не продвинулись дальше блока удовлетворения естественных потребностей.
Русский почешет затылок и ответит:
- Лёва, ну за каким тебе «постоянное счастье»? Вдруг оно будет мучительным или хрупким или вовсе бабьим? Счастье должно быть безграничным. Кстати, ты когда-нибудь думал о границах счастья? Это высокие-превысокие горы или берег бескрайнего океана или…
Тут еврей ему… Через час выпьют даже ту водку, которую оставили на утро опохмелиться, в комнате накурят так, что хоть топор вешай, с грохотом полетят стулья и соседи будут стучать по батарее и кричать, что уже второй час ночи, сколько можно, поимейте совесть и они уже вызывают милицию.
Еще через час приедет милиция, а еще через полчаса Лева и Толик будут лежать на лавках в обезьяннике и, охая, потирать намятые милиционерами бока.
Дежурный милиционер, старший лейтенант Пилипенко, зевая, будет составлять протокол, и предвкушать, как он вернется ранним утром с дежурства, выпьет положенные сто грамм, навернет тарелку борща, объест мясо с сахарной кости, обсосет ее, оботрет усы и завалится спать под горячий, как печка, бок к своей Гале…
В обезьяннике снова заспорят, зашумят и тогда он, не отрываясь от протокола, крикнет в пространство перед собой:
- Вот щас кто-то у меня люлей-то огребет, если не угомонится!
*см. Чехов А.П. «О любви».
** или Серега
Тут еврей ему скажет:
- Толик**, сколько можно херней страдать. Ты обещал к Машине сделать такую крошечную шестеренку, которая будет переключать из положения «сиюминутное счастье» на «постоянное счастье». Давай, делай, а то мы с тобой так и не продвинулись дальше блока удовлетворения естественных потребностей.
Русский почешет затылок и ответит:
- Лёва, ну за каким тебе «постоянное счастье»? Вдруг оно будет мучительным или хрупким или вовсе бабьим? Счастье должно быть безграничным. Кстати, ты когда-нибудь думал о границах счастья? Это высокие-превысокие горы или берег бескрайнего океана или…
Тут еврей ему… Через час выпьют даже ту водку, которую оставили на утро опохмелиться, в комнате накурят так, что хоть топор вешай, с грохотом полетят стулья и соседи будут стучать по батарее и кричать, что уже второй час ночи, сколько можно, поимейте совесть и они уже вызывают милицию.
Еще через час приедет милиция, а еще через полчаса Лева и Толик будут лежать на лавках в обезьяннике и, охая, потирать намятые милиционерами бока.
Дежурный милиционер, старший лейтенант Пилипенко, зевая, будет составлять протокол, и предвкушать, как он вернется ранним утром с дежурства, выпьет положенные сто грамм, навернет тарелку борща, объест мясо с сахарной кости, обсосет ее, оботрет усы и завалится спать под горячий, как печка, бок к своей Гале…
В обезьяннике снова заспорят, зашумят и тогда он, не отрываясь от протокола, крикнет в пространство перед собой:
- Вот щас кто-то у меня люлей-то огребет, если не угомонится!
*см. Чехов А.П. «О любви».
** или Серега