Посмотрел «Трудно быть богом». И, правда, трудно. В смысле посмотреть. Сдуру взял попкорн. Где-то на пятой минуте понял – или я сейчас его доем или уже не смогу. Фильм чем-то напоминает живые картины. Как если бы Босх вместе с Брейгелем ожили и стали кинорежиссерами черно-белого кино. Или какой-то сон разума, порождающий чудовищ. Через час жена запросилась домой. Пождем, говорю, еще полчасика. Вдруг оно как-то… того… рассосется. Еще через час я понял, что уже готов уйти, но сам себе строго сказал, что мы интеллигентные люди и прилюдно признаться, что ушли недосмотрев… Все время было ощущение, что король не просто голый, а еще и весь в соплях, в дерьме, в моче, в сгустках черной крови и других выделениях. Не говоря о выпадающих кишках. Но все, безусловно, талантливо и даже гениально. Я не искусствовед и не могу объяснить почему. Поэтому меня просто и безыскусно мутило, но, если в двух чужих словах, то получается, как у БГ «Мы стояли на плоскости с переменным углом отраженья, наблюдая закон, приводящий пейзажи в движение, повторяя слова, лишенные всякого смысла, но без напряженья, без напряженья». У Германа было с напряженьем. С большим напряженьем. Да! Чуть не забыл. Там был один момент (увы, всего один), в котором я кое-что понимаю. Румата цитирует хайку Ранрана:

Осенний дождь во мгле!
Нет, не ко мне, к соседу.
Мокрый зонт прошелестел.

На самом деле должно быть:

Осенний дождь во мгле!
Нет, не ко мне, к соседу.
Зонт прошелестел.

Не должно быть прилагательного «мокрый»! Его там не было, и нет! Но это, конечно, отсебятина Ярмольника. Герман здесь ни при чем.