За чаем и сметанными коржиками стали говорить с мамой о Чехове. Если с мамой не говорить о Чехове, то придется говорить о лекарствах, болезнях, непослушных детях, непочтительных внуках, о соседях сверху, не умеющих играть на пианино, но играющих, об их собаке, которая ходит по потолку как слон, гавкает как слон, воет, как слон, когда они уходят на работу и о том, что прежние времена были нехороши, а как посмотришь на нынешние, так и прежние покажутся… Поэтому лучше о Чехове, тем более, что мама сама с ним обо всем разговаривает. С ним можно и о лекарствах, и о болезнях, поскольку он был врач, можно и соседской собаке, о соседях, которые мало, чем от нее отличаются – и топают точно так же, как она, и гавкают, когда ругаются. Собака хотя бы не играет на пианино в четыре руки из рук вон плохо. Если бы Антон Павлович, как мама, жил под ними, то уж он-то бы их так описал, что даже собака сгорела бы от стыда.
Между прочим, ко всем грехам соседей, они еще и учат детей музыке. Чему они, спрашивается, могут научить детей и чему вообще нынешние учителя могут научить нынешних детей нынешних родителей в нынешних школах, в то время, как во времена Чехова, в гимназиях… И тут, чтобы хоть как-то отвлечь маму от соседей и проблем нынешнего народного образования, я вспомнил про Беликова, учителя греческого языка, который чуть было не женился, но вовремя умер. Мама на секунду задумалась и вдруг сказала:
- Лет пятьдесят назад знавала я семью Беликовых. Их была целая дюжина: десять человек детей, мать проститутка и отец, которого никто никогда и не видел, поскольку он постоянно отбывал то один, то другой срок. Все дети состояли у меня на учете, а их мамашу я лишала родительских прав. Я бы и отца лишила, но, поди, дождись его из тюрьмы.
Жило семейство Беликовых в большой, трехкомнатной квартире, в доме, который среди местных жителей назывался «Ха-Ха». С незапамятных времен в одном из подъездов этого, еще дореволюционной постройки дома поселилось несколько цыганских семей. Промышляли они, в основном, самогоноварением, хотя, конечно, не обходилось и без гадания, торговлей дефицитной тогда польской косметикой, а случалось и проституцией, но последнее больше в нетрезвом виде, а не корысти ради. По правде говоря, нетрезвый вид случался у них регулярно и потому все думали… и даже не сомневались.
За самогоном к цыганам сползались окрестные мужики, приезжали заполночь таксисты за бутылкой для своих седоков, а перед праздниками на стакан-другой захаживал и участковый Петр Сергеич. Фамилии его история не сохранила. Сохранила прозвище и даже не одно, а два. Одно из них было «Петя путаный» - за совершенную невозможность разобрать то, что хотел сказать Петя будь он в трезвом или в диаметрально противоположном состоянии. Второе – «Вещмешок», за некоторые особенности его фигуры, а точнее, за обширный живот, напоминавший не столько вещмешок, сколько огромный туристический рюкзак, с запасом тушенки, круп, копченой колбасы, хлеба, гороховых супов в брикетах, водки, соли и спичек на месяц пути по глухой тайге. Впрочем, в Петином животе все это и присутствовало, кроме, пожалуй, спичек. Кстати, сказать, у самой Нинки Беликовой было прозвище «Эклер». Так прозвали ее соседи за неприятный запах, который от нее все время исходил. Запах исходил так настойчиво, что даже участковый инспектор по делам несовершеннолетних допрашивала ее, спрятав нос в платок, предварительно обильно смоченный духами.
Петя и рассказал моей маме, которая в то время была начальником городской инспекции по делам несовершеннолетних, о том, что в семействе Беликовых все, мягко выражаясь, смешалось. Сама Беликова, мать десятерых детей, сорокалетняя, и, как говорили, в молодости красивая, статная женщина, нигде не работала и детьми заниматься не думала. Где были настоящие отцы ее детей, сколько их было – не знал никто, включая Нинку. Жила, а точнее сказать, пила она на детские пособия. Вечно голодные дети питались, в основном, отходами, которыми жильцы дома прикармливали дворовых собак и кошек.
Немедленно, на место событий мамой был прислан участковый инспектор по делам несовершеннолетних, поскольку речь шла о многодетной мамаше, молоденький лейтенант Света. От визита Светы толку, однако, оказалось мало, поскольку пьяная Нинка наотрез отказалась ее пускать на порог. Через приоткрытую дверь она предложила инспектору на выбор такое разнообразие интимных отношений, о котором недавняя выпускница тульского пединститута и помыслить не могла в свои двадцать с небольшим лет. Кое-как успокоив Свету, с визитом к Беликовым отправилась мама, прихватив с собой наряд милиции. Беседовать через дверь мама не любила, поэтому сразу предложила Нинке ее выломать, чтобы поговорить с глазу на глаз. Та совсем немного подумала и открыла. Краткая беседа прошла в холодной и недружественной обстановке, поскольку даже и сесть гостям было не на что. Из мебели присутствовала только одна кровать, на которой спала хозяйка вместе с каким-то мужчиной. Дети спали на полу. На вопрос мамы отчего дети спят на полу, а мать на кровати, Нинка отвечала, что у детей вся жизнь впереди и они еще успеют наваляться на кроватях, а вот ей, видимо, не так много осталось, да и вообще лежит она на кровати не столько ради удовольствия, сколько по делу. Лежащий рядом с ней мужчина был сантехник, вызванный для починки унитаза, который починить оказалось невозможно, по причине отсутствия самого унитаза, но оставить человека без платы за ложный вызов было бы просто неприлично, а поскольку денег у Нинки не было, пришлось…
Через неделю, после того как были собраны свидетельские показания соседей, дело было подготовлено для передачи в суд на предмет лишения Беликовой родительских прав. Суд состоялся, но сначала маму вызвали в к городскому прокурору вместе с Беликовой и ее младшими детьми, поскольку из трех старших один уже сидел в детской колонии, второй отбывал срок на взрослой зоне, а третий был в бегах. Прокурор, который только что был переведен на эту должность с должности заведующего отделом агитации и пропаганды горкома партии, решил, что мама недостаточно агитирует и пропагандирует своих подопечных и решил дать, в некотором роде мастер-класс этой самой агитации и пропаганды. Во время мастер-класса Нинка вела себя тихо и даже спала, поскольку была пьяна, а вот маленькие дети прокурора не слушали, залезали под стулья, столы и в ответ на прокурорские просьбы немедленно вылезти и сидеть смирно, хохотали, совершенно не по-детски ругали прокурора последними словами и даже предложили ему покинуть кабинет и уйти далеко – в те места, откуда не видно даже самого здания городской прокуратуры. Короче говоря – прокурору договорить не дали и по результатам неоконченной беседы дело было передано в суд.
Лишение родительских прав в далекие шестидесятые годы проходило принародно, в здании местного клуба. Приглашались все желающие, а нерадивых родителей, уже попавших в поле зрения милиции, специально приглашали повестками. Зал всегда был полон и присутствующие соседи, сослуживцы и просто незнакомые люди живо и непосредственно реагировали на происходящее возгласами вроде «Сука ты, а не мать!» или «Сажать таких родителей надо!». В первом ряду, среди завсегдатаев подобных зрелищ сидела городская сумасшедшая Зина, густо мазавшая себе брови гуталином и папаша, у дочери которого после фестиваля молодежи и студентов родился совершенно черный сын. Папаша требовал от властей этого дела так не оставлять и отправить ребенка к отцу в Африку, чтобы там обучить его на президента какой-нибудь из стран. Он писал по этому поводу заявления в милицию, в прокуратуру, и, наверное, в «Спортлото». Но ни милиция, ни прокуратура, ни даже «Спортлото», которое обязано было откликнуться, не отзывались. По правде говоря, он и приходил на подобные мероприятия, чтобы публично озвучить свои требования.
Лишаться детей, а вернее пособия на них, Нинка никак не хотела, поэтому привела на заседание в качестве свидетеля одного из своих собутыльников. Мужик из тех, что у нас называют синяками, долго готовился к своей речи, потел, дышал в сторону, а потом сказал:
- Нинка… мать правильная. О детях размышляет. На обед у них с первого по третье, а после она им апельсины дает. Врать не буду – по целому не дает. Но по половинке – всегда. Когда судья объявил решение, обозленная Нинка крикнула:
- Дети вам все равно не достанутся! Я их топором порублю, а себе новых нарожаю.
В тот же день ее детей определили в местный детский дом.
Прошел год. Однажды мама шла по аллее городского парка, который был как раз рядом с местом ее работы и беседовала с очередным молодым пополнением женского пола. Почему-то в инспекции по делам несовершеннолетних попадали тогда, в основном, женщины. Было начало сентября, но солнце пригревало по-летнему. Из-за поворота аллеи вдруг показалась внушительных размеров баба, одетая в цветастый байковый халат.
- Нинка! - воскликнула мама, - Ты?
- Здорово, Михална, - буркнула Беликова, норовя пройти мимо.
Мама, однако, схватила ее за рукав и стала спрашивать:
- Ты почему до сих пор на работу не устроилась? Все не просыхаешь?
- С завтрашнего выхожу. Дворником. Сегодня… ну отметили малость. В смысле, завтрашний выход.
- Оно и видно. Что-то ты раздалась вширь? Неужто опять в положении?!
- Михална, ну как ты меня за…! От тебя я рожу, от тебя! На, смотри!
И тут Нинка задрала халат, залезла рукой себе туда… в общем…в то самое место, где хранилось доказательство ее небеременности. И вытащила. Оно, это самое доказательство, ярко алело в лучах сентябрьского солнца.
Испуганное молодое пополнение, которое в ужасе отошло и даже отбежало от мамы и Нинки метров на пять, чтобы не быть участником сцены, пришлось потом долго успокаивать.
Потом еще прошел год. Потом еще десять или двадцать. Дети Беликовой давно выросли. Почти все они, каждый в свое время, состоял у мамы на учете. Одна из девочек, кажется, ее звали Таня, после того, как стала совершеннолетней, попала в тюрьму, за кражу, писала маме оттуда письма, потом из тюрьмы вышла, взялась за ум, стала работать и даже вышла замуж за инженера. Мне было лет десять или чуть больше, когда мы с мамой шли по улице и ее встретили.
- Ну, Таня, как муж-то, ничего? – спросила участливо мама.
- Ничего, Лариса Михайловна, - вздохнув, отвечала Таня, - ничего.
Немного помолчала, покусала губы и добавила:
- Но… без ничего.
Они потом еще долго беседовали, но о чем – я до сих пор не знаю, так как меня немедленно отправили в магазин за хлебом.
Следы двух мальчишек, Ромы и Валеры потерялись. Уехали на Север, на заработки – и ни слуху, ни духу. Еще один стал театральным администратором. Танина сестра Люда осталась в Серпухове и теперь владеет крошечным магазинчиком-палаткой, где торгует печеньем и конфетами.
В начале девяностых, когда из кондитерских изделий в продаже были только дырки от бубликов, у Люды для мамы всегда были соевые батончики – те, которые при советской власти притворялись конфетами. Их, в результате какого-то сбоя в программе, не прекратила выпускать московская фабрика «Рот-Фронт». Они и сейчас у Люды есть. Маме они нравятся. Шоколадных конфет она не ест. Говорит, что от них у нее болит желчный пузырь. Я так думаю, что от этих батончиков он может заболеть еще сильнее, но спорить с подполковником милиции, пусть и в отставке, у меня нет никакого желания.
Между прочим, ко всем грехам соседей, они еще и учат детей музыке. Чему они, спрашивается, могут научить детей и чему вообще нынешние учителя могут научить нынешних детей нынешних родителей в нынешних школах, в то время, как во времена Чехова, в гимназиях… И тут, чтобы хоть как-то отвлечь маму от соседей и проблем нынешнего народного образования, я вспомнил про Беликова, учителя греческого языка, который чуть было не женился, но вовремя умер. Мама на секунду задумалась и вдруг сказала:
- Лет пятьдесят назад знавала я семью Беликовых. Их была целая дюжина: десять человек детей, мать проститутка и отец, которого никто никогда и не видел, поскольку он постоянно отбывал то один, то другой срок. Все дети состояли у меня на учете, а их мамашу я лишала родительских прав. Я бы и отца лишила, но, поди, дождись его из тюрьмы.
Жило семейство Беликовых в большой, трехкомнатной квартире, в доме, который среди местных жителей назывался «Ха-Ха». С незапамятных времен в одном из подъездов этого, еще дореволюционной постройки дома поселилось несколько цыганских семей. Промышляли они, в основном, самогоноварением, хотя, конечно, не обходилось и без гадания, торговлей дефицитной тогда польской косметикой, а случалось и проституцией, но последнее больше в нетрезвом виде, а не корысти ради. По правде говоря, нетрезвый вид случался у них регулярно и потому все думали… и даже не сомневались.
За самогоном к цыганам сползались окрестные мужики, приезжали заполночь таксисты за бутылкой для своих седоков, а перед праздниками на стакан-другой захаживал и участковый Петр Сергеич. Фамилии его история не сохранила. Сохранила прозвище и даже не одно, а два. Одно из них было «Петя путаный» - за совершенную невозможность разобрать то, что хотел сказать Петя будь он в трезвом или в диаметрально противоположном состоянии. Второе – «Вещмешок», за некоторые особенности его фигуры, а точнее, за обширный живот, напоминавший не столько вещмешок, сколько огромный туристический рюкзак, с запасом тушенки, круп, копченой колбасы, хлеба, гороховых супов в брикетах, водки, соли и спичек на месяц пути по глухой тайге. Впрочем, в Петином животе все это и присутствовало, кроме, пожалуй, спичек. Кстати, сказать, у самой Нинки Беликовой было прозвище «Эклер». Так прозвали ее соседи за неприятный запах, который от нее все время исходил. Запах исходил так настойчиво, что даже участковый инспектор по делам несовершеннолетних допрашивала ее, спрятав нос в платок, предварительно обильно смоченный духами.
Петя и рассказал моей маме, которая в то время была начальником городской инспекции по делам несовершеннолетних, о том, что в семействе Беликовых все, мягко выражаясь, смешалось. Сама Беликова, мать десятерых детей, сорокалетняя, и, как говорили, в молодости красивая, статная женщина, нигде не работала и детьми заниматься не думала. Где были настоящие отцы ее детей, сколько их было – не знал никто, включая Нинку. Жила, а точнее сказать, пила она на детские пособия. Вечно голодные дети питались, в основном, отходами, которыми жильцы дома прикармливали дворовых собак и кошек.
Немедленно, на место событий мамой был прислан участковый инспектор по делам несовершеннолетних, поскольку речь шла о многодетной мамаше, молоденький лейтенант Света. От визита Светы толку, однако, оказалось мало, поскольку пьяная Нинка наотрез отказалась ее пускать на порог. Через приоткрытую дверь она предложила инспектору на выбор такое разнообразие интимных отношений, о котором недавняя выпускница тульского пединститута и помыслить не могла в свои двадцать с небольшим лет. Кое-как успокоив Свету, с визитом к Беликовым отправилась мама, прихватив с собой наряд милиции. Беседовать через дверь мама не любила, поэтому сразу предложила Нинке ее выломать, чтобы поговорить с глазу на глаз. Та совсем немного подумала и открыла. Краткая беседа прошла в холодной и недружественной обстановке, поскольку даже и сесть гостям было не на что. Из мебели присутствовала только одна кровать, на которой спала хозяйка вместе с каким-то мужчиной. Дети спали на полу. На вопрос мамы отчего дети спят на полу, а мать на кровати, Нинка отвечала, что у детей вся жизнь впереди и они еще успеют наваляться на кроватях, а вот ей, видимо, не так много осталось, да и вообще лежит она на кровати не столько ради удовольствия, сколько по делу. Лежащий рядом с ней мужчина был сантехник, вызванный для починки унитаза, который починить оказалось невозможно, по причине отсутствия самого унитаза, но оставить человека без платы за ложный вызов было бы просто неприлично, а поскольку денег у Нинки не было, пришлось…
Через неделю, после того как были собраны свидетельские показания соседей, дело было подготовлено для передачи в суд на предмет лишения Беликовой родительских прав. Суд состоялся, но сначала маму вызвали в к городскому прокурору вместе с Беликовой и ее младшими детьми, поскольку из трех старших один уже сидел в детской колонии, второй отбывал срок на взрослой зоне, а третий был в бегах. Прокурор, который только что был переведен на эту должность с должности заведующего отделом агитации и пропаганды горкома партии, решил, что мама недостаточно агитирует и пропагандирует своих подопечных и решил дать, в некотором роде мастер-класс этой самой агитации и пропаганды. Во время мастер-класса Нинка вела себя тихо и даже спала, поскольку была пьяна, а вот маленькие дети прокурора не слушали, залезали под стулья, столы и в ответ на прокурорские просьбы немедленно вылезти и сидеть смирно, хохотали, совершенно не по-детски ругали прокурора последними словами и даже предложили ему покинуть кабинет и уйти далеко – в те места, откуда не видно даже самого здания городской прокуратуры. Короче говоря – прокурору договорить не дали и по результатам неоконченной беседы дело было передано в суд.
Лишение родительских прав в далекие шестидесятые годы проходило принародно, в здании местного клуба. Приглашались все желающие, а нерадивых родителей, уже попавших в поле зрения милиции, специально приглашали повестками. Зал всегда был полон и присутствующие соседи, сослуживцы и просто незнакомые люди живо и непосредственно реагировали на происходящее возгласами вроде «Сука ты, а не мать!» или «Сажать таких родителей надо!». В первом ряду, среди завсегдатаев подобных зрелищ сидела городская сумасшедшая Зина, густо мазавшая себе брови гуталином и папаша, у дочери которого после фестиваля молодежи и студентов родился совершенно черный сын. Папаша требовал от властей этого дела так не оставлять и отправить ребенка к отцу в Африку, чтобы там обучить его на президента какой-нибудь из стран. Он писал по этому поводу заявления в милицию, в прокуратуру, и, наверное, в «Спортлото». Но ни милиция, ни прокуратура, ни даже «Спортлото», которое обязано было откликнуться, не отзывались. По правде говоря, он и приходил на подобные мероприятия, чтобы публично озвучить свои требования.
Лишаться детей, а вернее пособия на них, Нинка никак не хотела, поэтому привела на заседание в качестве свидетеля одного из своих собутыльников. Мужик из тех, что у нас называют синяками, долго готовился к своей речи, потел, дышал в сторону, а потом сказал:
- Нинка… мать правильная. О детях размышляет. На обед у них с первого по третье, а после она им апельсины дает. Врать не буду – по целому не дает. Но по половинке – всегда. Когда судья объявил решение, обозленная Нинка крикнула:
- Дети вам все равно не достанутся! Я их топором порублю, а себе новых нарожаю.
В тот же день ее детей определили в местный детский дом.
Прошел год. Однажды мама шла по аллее городского парка, который был как раз рядом с местом ее работы и беседовала с очередным молодым пополнением женского пола. Почему-то в инспекции по делам несовершеннолетних попадали тогда, в основном, женщины. Было начало сентября, но солнце пригревало по-летнему. Из-за поворота аллеи вдруг показалась внушительных размеров баба, одетая в цветастый байковый халат.
- Нинка! - воскликнула мама, - Ты?
- Здорово, Михална, - буркнула Беликова, норовя пройти мимо.
Мама, однако, схватила ее за рукав и стала спрашивать:
- Ты почему до сих пор на работу не устроилась? Все не просыхаешь?
- С завтрашнего выхожу. Дворником. Сегодня… ну отметили малость. В смысле, завтрашний выход.
- Оно и видно. Что-то ты раздалась вширь? Неужто опять в положении?!
- Михална, ну как ты меня за…! От тебя я рожу, от тебя! На, смотри!
И тут Нинка задрала халат, залезла рукой себе туда… в общем…в то самое место, где хранилось доказательство ее небеременности. И вытащила. Оно, это самое доказательство, ярко алело в лучах сентябрьского солнца.
Испуганное молодое пополнение, которое в ужасе отошло и даже отбежало от мамы и Нинки метров на пять, чтобы не быть участником сцены, пришлось потом долго успокаивать.
Потом еще прошел год. Потом еще десять или двадцать. Дети Беликовой давно выросли. Почти все они, каждый в свое время, состоял у мамы на учете. Одна из девочек, кажется, ее звали Таня, после того, как стала совершеннолетней, попала в тюрьму, за кражу, писала маме оттуда письма, потом из тюрьмы вышла, взялась за ум, стала работать и даже вышла замуж за инженера. Мне было лет десять или чуть больше, когда мы с мамой шли по улице и ее встретили.
- Ну, Таня, как муж-то, ничего? – спросила участливо мама.
- Ничего, Лариса Михайловна, - вздохнув, отвечала Таня, - ничего.
Немного помолчала, покусала губы и добавила:
- Но… без ничего.
Они потом еще долго беседовали, но о чем – я до сих пор не знаю, так как меня немедленно отправили в магазин за хлебом.
Следы двух мальчишек, Ромы и Валеры потерялись. Уехали на Север, на заработки – и ни слуху, ни духу. Еще один стал театральным администратором. Танина сестра Люда осталась в Серпухове и теперь владеет крошечным магазинчиком-палаткой, где торгует печеньем и конфетами.
В начале девяностых, когда из кондитерских изделий в продаже были только дырки от бубликов, у Люды для мамы всегда были соевые батончики – те, которые при советской власти притворялись конфетами. Их, в результате какого-то сбоя в программе, не прекратила выпускать московская фабрика «Рот-Фронт». Они и сейчас у Люды есть. Маме они нравятся. Шоколадных конфет она не ест. Говорит, что от них у нее болит желчный пузырь. Я так думаю, что от этих батончиков он может заболеть еще сильнее, но спорить с подполковником милиции, пусть и в отставке, у меня нет никакого желания.