Будильник маленький, красный, с большой несуразной кнопкой, со встопорщенными стрелками, вечно вылезающими за пределы циферблата, тикает быстро и еще быстрее, частит, торопит сны и кромсает время как попало, превращая его в винегрет из неровно обрезанных минут и часов с оборванными краями. Если запустить, в сердцах, будильником в стену, то он разобьется и из него, кроме настоящего, сиюсекундного времени, которое годится только для того, чтобы закипел чайник, чтобы я успел причесать и подстричь усы, а ты успела накрасить губы, ничего не выпадет. Ну, может быть, еще несколько маленьких зубчатых шестеренок и микроскопических винтиков, из которых оно состоит. И больше ничего. Другое дело старые настенные часы в корпусе из красного дерева с бронзовыми накладками, с боем и сверкающим латунным маятником за стеклянной дверцей, за которой хранится не только настоящее, но и прошедшее время, например, то самое, когда, получасом ранее, я непричесанными, неровными усами и ты ненакрашенными губами… когда мы… Вот почему дверцы настенных часов всегда предусмотрительно запирают на замок, или, в крайнем случае, на два крючка от детей и посторонних, а будильники швыряют об стену.