… Николай читал, читал в какой-то книжке, что надо думать о другом, чтобы долго. Чтобы еще дольше. Но о чем? О чем?! Вроде уж и не медовый месяц, и Саньке уже второй год пошел, а все как-то не получалось у него долго, умеючи. И Татьяна его за это, случалось, упрекала. Он, не торопясь, по-хозяйски огладил вспотевшей ладонью Танькино правое полушарие с тонким, исчезающим следом стрингов и почувствовал, как его пальцы что-то кольнуло. Николай поднес к лицу руку и увидел прилипшие сухарные крошки и острые кристаллики сахара. Это Санькины сухари, - подумал он. - Везде он их грызет, безобразник. Крошки по всей квартире. А у Таньки они как здесь оказались? Чем она их ела…. Супруга надвигалась плавно и даже вкрадчиво. Он задышал чуть чаще, и… но тут же опомнился – нет, только не думать! О другом, о другом! Откуда-то издалека, от танькиной головы, послышался стон и тихое, протяжное «… ля». Следующее – «си», машинально отметил про себя Николай. Он вспомнил, как в детстве родители мучили его музыкальной школой, и как он в отчаянье подпиливал струны на виолончели, не желая играть этюды. Глядя на спину жены, на плавный переход от талии к бедрам и ниже… Виолончель! Точно виолончель! Сейчас, сейчас он извлечет смычком такое, такое… пронзительное, острое…. Черт знает что! Этак я всех нот и не доиграю – одернул себя Николай. Он с трудом перетащил упиравшуюся мысль от смычка к канифоли, а от канифоли, минуя паяльник, к своему школьному самодельному радиоприемнику. Первое, что он услышал сквозь хрип от помех – было «Болеро» Равеля. От этих страстных, тягучих звуков, которые скручивались в тугую пружину, которая… которая… Кажется, Татьяна всхлипнула… Да что ж это такое – точно круг заколдованный! Надо вырваться , вырваться! Пружина, пружина… - лихорадочно соображал Николай. Лет семь ему было, когда он разобрал отцовские часы «Победа», чтобы только взглянуть одним глазком на механизм, на пружину…. Как она выскочила, как закачала своим концом! Он перепугался, покрылся холодным потом, стал вставлять ее обратно, она не хотела, а он все запихивал ее, запихивал, пока… жена не обняла его, упавшего без сил, ничком, совершенно оглушенного взрывом, и прижалась к соленой шее губами.