Весенняя, а, тем более, летняя тишина ничего не боится – ни комариного писка, ни шмелиного жужжания, ни ручьиного журчания, ни пения жаворонка. Летняя тишина – большая, толстая и душная, как стеганое одеяло. Она везде – и в поле, и в лесу, и на берегу заросшего осокой пруда, и в саду, и в гамаке после обеда. Осенняя тишина, особенно та, которая бывает перед первым снегом – тонкая, прозрачная, как паутина, и очень робкая. Ее может испугать лай собак или даже гул невидимого за облаками самолета. Замечется она по скошенному полю, юркнет в березовый лес или в сосновый бор, заберется там в самый глубокий овраг, навертит на себя дырявых лоскутов тумана и затаится, поминутно вздрагивая от шороха опавших листьев и фырканья ежей-шатунов.^* Пугливее и беззащитнее осенней только хрупкая зимняя тишина – стоит только вороне каркнуть, как она сразу вдребезги на миллион мелких сверкающих кусочков.

^*Самолет потом вынырнет из облаков у самой земли – маленький, тщедушный, одномоторный, крылья чуть больше, чем у воробья, все в расчалках, шасси как у детской коляски, кабина со скворечник – в чем только летчик держится. Спрашивается – чего было бояться-то?