Ближе к вечеру за мной зашел Севка – звать с собой ловить майских жуков, но не во дворе на детской площадке, где пролетает один жук в час, и где его ловят всем домом, при участии родителей, бабушек, дедушек, дворовых собак и кошек, а в дремучем парке возле родильного дома, в котором, по рассказам ребят из соседнего двора, летящая туча майских жуков закрывала закатное солнце. Мы шли на жука надолго и даже взяли с собой еду. У Севки была большая горбушка черного хлеба, политая подсолнечным маслом и посыпанная солью, а у меня начатая коробка кукурузных хлопьев с сахаром.
Во дворе мы встретили Севкину сестру – Таньку. Танька поклялась нам железной клятвой, что никогда и ни за что не скажет родителям куда мы пошли, если только мы отсыплем ей наших кукурузных хлопьев глазурованных сахаром и дадим откусить от горбушки. Мы отсыпали и дали откусить. Севка сестре к хлебу и хлопьям добавил еще щелчок по лбу, чтобы клятва была железнее. И обещал еще три таких же щелчка в случае одностороннего ее выхода из нашего договора.
Мы были вооружены сачками и банками из-под майонеза для пойманных жуков, а Севка сразу набрал с собой спичечных коробков, для того, чтобы в них распихивать свою добычу. Севка был так уверен в успехе, что заранее в каждый коробок положил по нескольку травинок и молодых клейких березовых листиков. Вроде суточного пайка для жуков.
Кстати, о спичечных коробках. В моем детстве они были не из картона с нарисованной картинкой, а из тонкого-претонкого шпона, с наклеенной спичечной этикеткой про Гагарина, про самолеты, вертолеты, про прячьте спички от детей, про лосей, стрекоз и даже про какой-нибудь Житомирский музыкально-драматический театр или загадочный Главспичпром. Этикетки можно было отклеивать и собирать. А какая внутри коробков была превосходная акустика! Как в них шуршали пойманные майские жуки! Поднесешь коробок к уху… Лучше всякой раковины с шумящим морем внутри. Да, те жуки, что были в моем детстве, были мастера шуршать. Конечно, и нынешние шуршат, но… Да и в нынешних картонных коробках какая акустика… а вовсе не потому, что слух тогда был острее.
Сачок у меня был самый обычный – купленный в игрушечном магазине, а вот у Севки был большой, треугольный и с железной ручкой. Очень большой. Таким можно было поймать даже маленький самолет, если бы он низко летел. Зачем он был треугольный и почему крупноячеистый Севка не знал. Он просто взял его на время у отца пока тот был на работе. Ему потом дома папа объяснил про этот сачок. В одно ухо сказал, а за второе держал, чтобы объяснение не вылетело.
Парк, в который мы собирались, располагался на другом конце нашего микрорайона. Через две улицы. Давным-давно, когда деревья в парке были маленькими ,в этом месте жил текстильный фабрикант. У него была красивая и резная деревянная усадьба, которая еще до моего рождения сгорела во время неслучайного пожара. Остался от усадьбы красивый и резной деревянный флигель. Вот флигель сгорел уже во время случайного пожара. В нем во времена моего детства была зимняя спортивная база. На этой базе хранились лыжи, коньки и клюшки с шайбами. Кажется, загорелись лыжи или клюшки, когда лыжники или хоккеисты закурили после того, как выпили, празднуя победу, или что там обычно празднуют лыжники или хоккеисты, перед тем, как у них загораются лыжи и клюшки с шайбами. А еще до моего рождения в парке была аллея вековых лип. Они не сгорели, как дом с лыжами – их спилили потому, что они мешали экскаваторам, которые выкапывали пруд, на котором зимой катались на коньках и играли в хоккей местные хоккеисты, которые вместе с лыжниками закурили после того, как… Зато от лип остались огромные плоские пни, на которых посетители парка культурно выпивали, закусывали и потом закуривали, но уже ничего не могли сгореть. Выпивающие посетители парка были, в основном, мужчинами – ведь это был парк вокруг родильного дома. Как только мужчины узнавали радостную весть о том, что у них родился сын или дочь, или родился у друга, или соседа, или сослуживца, или у друга сослуживца, или просто проходили мимо парка с его постоянной шумной праздничной атмосферой, то непременно заворачивали в парк, к праздничным столам на липовых пнях. Даже, если шли по соседней улице. Не всем, правда, нравилась эта праздничная атмосфера. Роженицам и жителям окрестных домов не нравилась. Ну, да мы не о них.
В этом-то парке, уже в сумерках, мы и стали ловить жуков. Жуки, видимо наученные горьким опытом, летели недостаточно низко и наши сачки до них не доставали. Даже когда мы для высоты становились на спиленные липовые пни. Тогда Севка придумал кидать куртки вверх и сшибать ими жуков, а потом, когда они будут падать, подсекать сачком. Я своей курткой сшиб целую эскадрилью жуков, а Севка даже успел их подсечь своим треугольным сачком, но куртка падать не стала, а повисла на березовой ветке. Когда мы с Севкой подпрыгнули повыше, чтобы стащить куртку с ветки, то вдруг открывшимися от ужаса глазами на затылках увидели – по аллее парка быстро шли наши папы. У них были такие лица, что я сразу пожалел, что не умею прыгать выше деревьев и майских жуков, а Севка успел подумать, что лучше бы нам в эту минуту быть не в парке, в прыжке, в сантиметрах от висящей на ветке куртки, а где-нибудь дома под толстым зимним одеялом, в толстых-претолстых неснимаемых ни за что штанах и в точно таких же шапках-ушанках, завязанных под подбородком на два или даже на три узла. Когда, через мгновение, я вернулся с облаков на землю, а Севка вылез из-под толстого зимнего одеяла…
В этом году будет ровно полвека, как я получил на орехи в первый раз самостоятельно ловил майских жуков. Редкий жук долетит до середины каменных джунглей, в которых я теперь обретаюсь. А хоть бы и долетел – у меня нет сачка. Я бы, конечно, и курткой сбил, но зачем? Где теперь найти настоящие спичечные коробки для шуршания майских жуков? В пьезоэлектрических зажигалках им что ли шуршать? Да и майские жуки, как оказалось, доживают теперь свой век в Красной Книге. Теперь на одного майского жука приходится сотня или две мальчишек и девчонок, которые и не подозревают, что его надо ловить, держать в спичечном коробке и слушать, как он шуршит. Кстати, у нынешних детей в ушах наушники. Куда им, спрашивается, подносить коробок даже если бы он у них был? И вообще… пятьдесят лет назад вода была настолько мокрее, что можно было умыть лицо, уши и шею водой, набранной в одну единственную ладонь. Даже очень маленькую. За что голове с ушами и особенно шее доставалось от мамы.
Во дворе мы встретили Севкину сестру – Таньку. Танька поклялась нам железной клятвой, что никогда и ни за что не скажет родителям куда мы пошли, если только мы отсыплем ей наших кукурузных хлопьев глазурованных сахаром и дадим откусить от горбушки. Мы отсыпали и дали откусить. Севка сестре к хлебу и хлопьям добавил еще щелчок по лбу, чтобы клятва была железнее. И обещал еще три таких же щелчка в случае одностороннего ее выхода из нашего договора.
Мы были вооружены сачками и банками из-под майонеза для пойманных жуков, а Севка сразу набрал с собой спичечных коробков, для того, чтобы в них распихивать свою добычу. Севка был так уверен в успехе, что заранее в каждый коробок положил по нескольку травинок и молодых клейких березовых листиков. Вроде суточного пайка для жуков.
Кстати, о спичечных коробках. В моем детстве они были не из картона с нарисованной картинкой, а из тонкого-претонкого шпона, с наклеенной спичечной этикеткой про Гагарина, про самолеты, вертолеты, про прячьте спички от детей, про лосей, стрекоз и даже про какой-нибудь Житомирский музыкально-драматический театр или загадочный Главспичпром. Этикетки можно было отклеивать и собирать. А какая внутри коробков была превосходная акустика! Как в них шуршали пойманные майские жуки! Поднесешь коробок к уху… Лучше всякой раковины с шумящим морем внутри. Да, те жуки, что были в моем детстве, были мастера шуршать. Конечно, и нынешние шуршат, но… Да и в нынешних картонных коробках какая акустика… а вовсе не потому, что слух тогда был острее.
Сачок у меня был самый обычный – купленный в игрушечном магазине, а вот у Севки был большой, треугольный и с железной ручкой. Очень большой. Таким можно было поймать даже маленький самолет, если бы он низко летел. Зачем он был треугольный и почему крупноячеистый Севка не знал. Он просто взял его на время у отца пока тот был на работе. Ему потом дома папа объяснил про этот сачок. В одно ухо сказал, а за второе держал, чтобы объяснение не вылетело.
Парк, в который мы собирались, располагался на другом конце нашего микрорайона. Через две улицы. Давным-давно, когда деревья в парке были маленькими ,в этом месте жил текстильный фабрикант. У него была красивая и резная деревянная усадьба, которая еще до моего рождения сгорела во время неслучайного пожара. Остался от усадьбы красивый и резной деревянный флигель. Вот флигель сгорел уже во время случайного пожара. В нем во времена моего детства была зимняя спортивная база. На этой базе хранились лыжи, коньки и клюшки с шайбами. Кажется, загорелись лыжи или клюшки, когда лыжники или хоккеисты закурили после того, как выпили, празднуя победу, или что там обычно празднуют лыжники или хоккеисты, перед тем, как у них загораются лыжи и клюшки с шайбами. А еще до моего рождения в парке была аллея вековых лип. Они не сгорели, как дом с лыжами – их спилили потому, что они мешали экскаваторам, которые выкапывали пруд, на котором зимой катались на коньках и играли в хоккей местные хоккеисты, которые вместе с лыжниками закурили после того, как… Зато от лип остались огромные плоские пни, на которых посетители парка культурно выпивали, закусывали и потом закуривали, но уже ничего не могли сгореть. Выпивающие посетители парка были, в основном, мужчинами – ведь это был парк вокруг родильного дома. Как только мужчины узнавали радостную весть о том, что у них родился сын или дочь, или родился у друга, или соседа, или сослуживца, или у друга сослуживца, или просто проходили мимо парка с его постоянной шумной праздничной атмосферой, то непременно заворачивали в парк, к праздничным столам на липовых пнях. Даже, если шли по соседней улице. Не всем, правда, нравилась эта праздничная атмосфера. Роженицам и жителям окрестных домов не нравилась. Ну, да мы не о них.
В этом-то парке, уже в сумерках, мы и стали ловить жуков. Жуки, видимо наученные горьким опытом, летели недостаточно низко и наши сачки до них не доставали. Даже когда мы для высоты становились на спиленные липовые пни. Тогда Севка придумал кидать куртки вверх и сшибать ими жуков, а потом, когда они будут падать, подсекать сачком. Я своей курткой сшиб целую эскадрилью жуков, а Севка даже успел их подсечь своим треугольным сачком, но куртка падать не стала, а повисла на березовой ветке. Когда мы с Севкой подпрыгнули повыше, чтобы стащить куртку с ветки, то вдруг открывшимися от ужаса глазами на затылках увидели – по аллее парка быстро шли наши папы. У них были такие лица, что я сразу пожалел, что не умею прыгать выше деревьев и майских жуков, а Севка успел подумать, что лучше бы нам в эту минуту быть не в парке, в прыжке, в сантиметрах от висящей на ветке куртки, а где-нибудь дома под толстым зимним одеялом, в толстых-претолстых неснимаемых ни за что штанах и в точно таких же шапках-ушанках, завязанных под подбородком на два или даже на три узла. Когда, через мгновение, я вернулся с облаков на землю, а Севка вылез из-под толстого зимнего одеяла…
В этом году будет ровно полвека, как я получил на орехи в первый раз самостоятельно ловил майских жуков. Редкий жук долетит до середины каменных джунглей, в которых я теперь обретаюсь. А хоть бы и долетел – у меня нет сачка. Я бы, конечно, и курткой сбил, но зачем? Где теперь найти настоящие спичечные коробки для шуршания майских жуков? В пьезоэлектрических зажигалках им что ли шуршать? Да и майские жуки, как оказалось, доживают теперь свой век в Красной Книге. Теперь на одного майского жука приходится сотня или две мальчишек и девчонок, которые и не подозревают, что его надо ловить, держать в спичечном коробке и слушать, как он шуршит. Кстати, у нынешних детей в ушах наушники. Куда им, спрашивается, подносить коробок даже если бы он у них был? И вообще… пятьдесят лет назад вода была настолько мокрее, что можно было умыть лицо, уши и шею водой, набранной в одну единственную ладонь. Даже очень маленькую. За что голове с ушами и особенно шее доставалось от мамы.