Читаю я «Факультет ненужных вещей» Домбровского. Второй раз читаю. Первый раз начинал читать лет двадцать назад и не смог одолеть, а теперь не столько читаю, сколько болею этим романом. И вот натыкаюсь я на такой разговор двух следователей НКВД и прокурора. Дело, напоминаю, происходит в тридцать седьмом. - Постойте, - спросил Мячин ошалело, - да вы что? Нумизмат, что ли? Он был в самом деле не только огорошен, но даже и огорчен. В их домах собирали всякое: открытки, голыши из Ялты и Коктебеля, фарфор с Арбата, мебель из всяких распродаж. У его предшественника в спальне над кроватью висел даже ящик с африканскими бабочками, а в столовой, на особом столике, блистала и переливалась голубым и розовым перламутром горка колибри (мир праху вашего хозяина, птички!). Все это было в порядке вещей, но чтоб какой-нибудь следователь занимался нумизматикой! Да еще такой следователь, толстый местечковый пошлячок и ловчила, в этом для сына столичного присяжного поверенного, старого московского интеллигента, было что-то почти оскорбительное. Но, впрочем, если подумать, то и это норма! Мало ли археологов и историков провалились в землю через полы тихих кабинетов пятого этажа! А дальше все уже было проще простого: сначала "и с конфискацией всего лично принадлежащего ему имущества", затем "столько-то килограмм белого и желтого металла по цене рубль килограмм". - И много у вас монет? - спросил прокурор. - А ты знаешь, что у него есть? - воскликнул Гуляев. - Рубль Александра Македонского! На одной стороне он в профиль, а на другой конница! Нет, ты представь себе, сам Александр Благословенный две тысячи лет тому назад этот рубль или дубль держал в руках! Да за него любой музей мира сейчас отвалит десять тысяч золотом! - И давно вы их собираете? - спросил Мячин. - Да занимался когда-то, - небрежно махнул рукой Нейман. Рука у него была толстая, с пухлыми пальцами, перетянутая у запястья красной ниточкой (он отлично понимал чувства прокурора, и они попросту забавляли его). - Я даже, если хотите знать, - продолжал он, - два года ходил на семинар профессора Массона, - он усмехнулся. - "Дела давно минувших дней"! Дочитал я до этого места и вздрогнул. В тридцать седьмом году в Средней Азии был всего один профессор Массон – Михаил Евгеньевич. Он был патриархом среднеазиатской археологии и академиком. Ну, это он был им потом, гораздо позже. А еще потом был мои тестем от первого брака. Увы, его давно уже нет. В тридцать седьмом он каждый вечер ждал, что за ним придут. У него и чемоданчик был собран. В Ташкенте, в доме, где он жил, половину жильцов уже забрали. Никаких особенных грехов на молодым профессором не числилось, кроме того, что имел он неосторожность написать в какой-то ученой археологической статье, что Узбекистану рано в социализм, поскольку он еще по уши в феодализме. К слову сказать, он и сейчас все там же, но это уж местные власти не беспокоит, а тогда… К счастью, обошлось. Не тронули. Жена его и моя теща, академик Пугаченкова, рассказывала мне, что уже в конце семидесятых сделали ее академиком-секретарем одного из отделений Узбекской Академии Наук и дали, соответственно занимаемой должности, черную «Волгу». Не могла она сесть в черную «Волгу». Отказалась. Лучше, сказала, на трамвае буду ездить. Она вообще не любила ездить в черных машинах. Они их не любила с тех самых, довоенных времен. А нумизматом Михаил Евгеньевич был выдающимся, потому что знал восточные языки. К нему часто приходили археологи домой за консультациями. Иногда он над женой подтрунивал. Она знала всего пять языков, а он двенадцать. Ну как, спрашивается, со знанием всего пяти европейских языков заниматься искусством Бактрии или Согдианы.