К концу первого часа экскурсии в музее парфюмерии, когда от запахов духов кружится голова, зудит в носу, в ушах и даже в кончиках пальцев, начинают рассказывать о старых и теперь уже почти антикварных духах «Фиджи», об их тропическом цветочном аромате, о нотах сандала, амбры, пачулей, мускуса, фиалки, жасмина, гвоздики, розы… и ты вдруг вспоминаешь о ледяной прозрачной ноте январского ветра, дующего в щели плохо законопаченных на зиму окон студенческого общежития, о коже, покрытой крупными колючими пупырышками, о визгливой, постоянно хлопающей ноте входной двери на первом этаже, о шустрых мурашках, забежавших в такое… в такое… откуда их только кончиком языка и можно достать, о твердой и острой ноте угла обложки книги стихов Роберта Бернса, впивающейся в самый неподходящий момент в самое неподходящее место, о протяжно-скрипучей ноте старой кровати, покрытой продавленной панцирной сеткой, о хриплых, нечленораздельных нотах, издаваемых дворником, кричащим на играющих в снежки во дворе, о нескольких крошечных блестящих бисеринках пота, о длинной, тонкой, как ниточка ноте тихого, почти неслышного вздоха, о тропическом цветочном запахе духов «Фиджи», купленных вскладчину всей комнатой и о черном, как антрацит, котенке, сидящем под обеденным столом и пристально смотрящим на вас золотыми медовыми глазами с нотами любопытства и хулиганства внутри.