Рассматривая картины художников-наивистов на выставке в московском музее современного искусства я и сам не заметил, как стал в уме рисовать… Такую огромную, маслом на холсте два на три, на которой вся жизнь в бисерных подробностях. В клеймах… к примеру, сцена, где три девицы под моим окном поздно вечером…, а из-за угла дома к ним незаметно подкрадывается жена с чем-то длинным вроде черенка от лопаты. Вот я пишу свое первое стихотворение искусанным до полусмерти карандашом. Передо мной лежит измятый листок бумаги, исписанный кровью, любовью, морковью, бровью, здоровью и коровью. Вот вереница редакторов, стоящая в очереди за моими рукописями. Правда, выглядят они как пленники фараона Тутмоса Третьего, которых он взял в битве с хеттами. Сами виноваты - надо было брать добровольно… Вот издатели, несущие над головами стопки моих полных собраний сочинений на подносах из сверкающего серебра в книжные магазины. Вот продавцы, приплясывающие от нетерпения на порогах своих магазинов. Вот читатели, водящие хоровод вокруг меня и моего только что рожденного романа. Вот роман, еще связанный со мной пуповиной, в которой пульсирует кровь пополам с чернилами, еще переплет на нем не ороговел и торчат суровые нитки из корешка, еще читательницы не успели даже погладить его по мягкой, бурно вздымающейся, первой странице, а к ним уже подкрадывается жена, сжимая в руках… Вот хор критиков, поющих дифирамб моему роману. Вот еще один хор критиков поющих дифирамбы моим рассказам, вот отдельно стоящие критики, поющие дифирамбы моим стихам. Каждому стихотворению в отдельности. Вот критик, стоящий в заднем ряду, по губам которого видно, что он поет совсем не о том, о чем… Вот жена, подкрадывающаяся к нему, сжимая в руках… Вот мой портрет в школьном учебнике по литературе. Вот мальчик, напряженно думающий что же мне пририсовать, потому как борода, усы и курительная трубка у меня уже есть. Вот жена, схватившая за ухо негодника. Вот центр картины, изображающий мой кабинет на опушке леса, под огромным, в два обхвата, дубом с обломанными суками и корой, заросшей старыми болячками. Вот расстеленное на траве одеяло, на котором лежит газетка, на которой лежат яйца, сваренные в крутую, пучок лука, картошка в мундире, полбуханки бородинского хлеба, бутылка рябиновой настойки, два шампура с шашлыком, бутылка кетчупа и совершенно незнакомая, не очень трезвая женщина с крыльями, перепачканными кетчупом, к которой со стороны леса подкрадывается жена, сжимающая в руке… Меня в кабинете нет. В это мгновение я нахожусь далеко отсюда – в мечтах, посреди бушующего океана, на капитанском мостике сорокапушечного фрегата. На мне морская форма, треуголка с золотым галуном и кокардой, на боку кортик для разрезания бумаги и грудь в орденах за каждый роман, в медалях за рассказы и рукава в золотых и серебряных шевронах за стихотворения. Играют волны, ветер свищет и над самой грот-мачтой, мокрая, как мышь, от долетающих брызг, тяжело машет крыльями какая-то незнакомая женщина, а жена сноровисто карабкается вверх по вантам, сжимая в зубах…