Michael Baru (synthesizer) wrote,
Michael Baru
synthesizer

Category:


Вчерашний день смотрел кино «Братья Карамазовы», а сегодня «Станционный смотритель». Я так думаю, что если «Братьев Карамазовых» даже и не читать, а просто положить под подушку, то всю ночь кошмары будут сниться, а на утро встанешь весь разбитый и с ужасной головной болью. Другое дело «Станционный смотритель». Его можно и читать перед сном, и просто держать в руках, да хоть к душевной ране приложить в раскрытом виде – уврачует. Ей-богу уврачует. Потому как Александр Сергеич наше всё, а Федор Михалыч наше не приведи Господи.

***
Мне не так уж и сложно представить ладанку, в которой зашит, написанный микроскопическими буквами, маленький отрывок из «Ваньки Жукова», или «Дома с мезонином», или «О любви», или вовсе насыпана горсть земли из Мелихово или Ялты. Могу даже вообразить подлинные осколки стекла от Его пенсне, которыми торгует из-под полы в подворотне чеховского дома-музея филолог-расстрига с трясущимися от похмелья руками. Другое дело - представить зашитую в ту же ладанку монолог Родиона Раскольникова или речь прокурора из «Братьев Карамазовых». Или покупку с рук за несусветные деньги хотя бы занозу от древка толстовской косы. Вы попробуйте – представьте. Попробовали? То-то и оно…

***
Сколько раз ни перечитывал «Обломова» – столько раз, вплоть до самого решительного объяснения между ним и Ольгой, надеялся, что все у него устроится. С Ильей Ильичем ведь совсем не так как с Павлом Ивановичем, Акакием Акакиевичем, а тем более Герасимом или, не к поезду будь помянутой, Анной Аркадьевной. От Ильи Ильича обложкой не отгородишься. Тут с каждой новой страницей все больше и больше ненавидишь себя за то, что бумагу в палату не написал, ни в деревню, ни заграницу не поехал, негодного управляющего не прогнал, книгу не дочитал, а все лежал в халате, обедал, спал, ел пирог с капустой и морковью или пил кофей со сливками и горячим калачом, смотрел в приотворенную дверь кухни на мельканье голых локтей…

***
Читая нашу современную прозу, вдруг поймал себя на мысли, что не всякому писателю разрешил бы написать роман. Мало ли чего ему хочется. Ты сначала докажи рассказом, повестью, что можешь. План представь подробный. И создать разрешительную комиссию. Выделить квоты, организовать интриги, подковерную борьбу, лонг-листы, шорт-листы, листы-бикини, записки секретарю комиссии с просьбой рассмотреть вне очереди, вне квот, по состоянию здоровья… Квоту не израсходовал – на следующий год автоматически выбываешь из борьбы*. Или тебя дисквалифицируют как романиста на несколько лет за применение допинга. Разработать и утвердить список допингов, методов их анализа, дать гранты Литературному институту на разработку методик, оценочных критериев, закупку импортного оборудования… И как только они закупят, перечислят деньги на счета в оффшорах…

* Можно, конечно, разрешить продажу квот другим писателям или даже поэтам, но поэтам дорого.

***
Роман писателя Сорокина «Теллурия» напоминает мне красивую шкатулку, украшенную тонкой резьбой по мамонтовой кости и перламутровыми инкрустациями. Вот сценка с пастушкой, вот с сатирами, вот с нимфами, вот с кентаврами, вот кентавры с нимфами… или сатиры с пастушками… Откроешь эту шкатулку крошечным резным ключиком, а в ней пустота. Только смятая квитанция за электричество валяется, да старый трамвайный билет, да презерватив с просроченным сроком годности на пожелтевшей бумажной упаковке еще советского производства.

***
Непоследовательно прочел повесть Сорокина «Метель». Непоследовательно в том смысле, что сначала бросил читать на самой середине, а через несколько дней все же решил дочитать. Хорошо пишет писатель Сорокин. Язык хороший, добротный. Вот раньше говорили ругательно – суконный язык. И зря говорили. Это, смотря какое сукно. Вот у Сорокина – высшего качества материал. Ежели из такого материала сшить шинель – ей сносу не будет. Спинка от Чехова, лацканы от Бунина, а воротник от Толстого. Радует глаз. Со всем тем, я, когда перевернул последнюю страничку моей электронной книжки, отчего-то вспомнил концовку одного старинного анекдота про попа и бизнесмена «- Батюшка! Ну, вот я - не пью, не курю, работаю как вол, жене не изменяю! Неужели я неправильно живу?! - Отчего же? Правильно, сын мой. Но зря». Хорошо пишет писатель Сорокин. Правильно, но…

***
Начало первой главы «Мертвых душ» таково, что хочется обнять, прижать к себе и поцеловать каждое из него предложение. Даже каждое слово.

***
Настоящие стихи должны рвать аорту как Тузик грелку.

***
Теперь деревенской прозы днем с огнем не найти. Есть городская, есть эротическая, есть фантастическая, есть психологическая, есть даже хорошая, но деревенской… Бывает, что продадут вам по документам роман из деревенской жизни и обложка у него будет натурального навозного цвета, и на каждой странице небритый Прохор с румяной Лукерьей будут валяться на сеновале, и озимые взопреют, и старик Ромуальдыч со своею портянкой… а принюхаешься и тотчас учуешь запахи французского коньяку, английского табаку и асфальта с бензином. И это понятно – писатель все время живет в городе, лишь время от времени выбираясь на природу или на дачу. Для него самые деревенские запахи – это запахи шашлыков и сухого красного вина. В деревню его и на аркане не затащишь. Да и как ему прожить в деревне, как прокормиться, ежели все источники его доходов, все эти колонки в глянцевых журналах, все эти редакции, в которых надо обивать пороги, находятся в городе. Вот если бы писателям давать деревни в кормление… Не так, конечно, как при крепостном праве, Боже упаси. Все-таки двадцать первый век на дворе. Никакого крепостного права, а чтобы деревня писателя кормила в самом прямом смысле этого слова – приносили бы крестьяне ему молоко, картошку, яблоки, яйца, творог, говядину и даже шерстяные носки двойной вязки, а писатель за это описывал бы их деревенскую жизнь. И вообще описывал, и в частности. Понятное дело, если описать все как есть, то крестьяне писателю эти самые носки двойной вязки на голову натянут до колен. Описывать надо в лучшем виде.
Пришел, к примеру, ко мне сосед в рваном свитере и с огромным фонарем под глазом, с больной головой после вчерашнего и преогромной просьбой одолжить ему хотя бы сто рублей для того, чтобы отсрочить смерть, которая за ним придет через час или два, а я его опишу культурным, в брюках со стрелками, в фетровой шляпе с широкими полями и пахнущим французским одеколоном, а не машинным маслом и перегаром, от запаха которого не только мухи, но даже и воробьи дохнут. Это, скажут мне, и художник нарисует не хуже писателя. Нарисует-то он нарисует, но не расскажет, что человек этот лишь по несчастной случайности оказался в глухой костромской деревне, где ухаживает за разбитым параличом трактором «Беларусь», а на самом деле он происходит из богатой купеческой нижегородской семьи, которая владела пятью пароходами, и каждая пятая или даже четвертая черная икринка, добываемая волжскими рыбаками, принадлежала прадедушке нашего тракториста. После семнадцатого года икра и пароходы… Мало того, несчастный сосед пару лет назад выпал из трактора вниз головой, и ему отшибло память об икре и пароходах. Теперь он помнит только, как пропил переднее колесо, и на его лице даже самый проницательный художник не увидит ничего, кроме тракторных шестеренок и фонаря под глазом. Конечно, от такого соседа яиц, не говоря о говядине, не дождешься, но упитанного деревенского кролика, застреленного по ошибке как зайца, или кабачков, которые растут даже там, где их не сажали, он принести может.
И это только одна история о соседе-трактористе, а написание крестьянкам многосерийных родословных, а разлученные в детстве доярки, а продавщица из сельмага, которую похитили инопланетяне, от которых у нее родилась двойня и осталась татуировка в виде летающей тарелки с голубой каемочкой пониже спины… Такого количества продуктов хватит не только писателю, но и его жене, и теще и даже взрослым детям, проживающим в городе. Конечно, не всем крестьянам это может понравиться – в смысле жена, теща и взрослые дети. Начнут болтать, что у писателя жена вон какие бока наела на их горбу, но ты сначала побудь писательской женой, ты научись не дышать, когда ему пишется, не отсвечивать, когда не пишется, научись рюмку водки подавать к письменному столу в точности после удачной фразы, а не спустя три предложения, ты научись терять дар речи и падать в обморок от полноты чувств после прочтения только что написанного рассказа, ты… Я сейчас говорю даже не о женах писателей в ранге властителей дум, а о женах самых обычных писателей районного масштаба. Кстати, властителям дум можно и по две деревни давать, потому как при них будут кормиться… Ну, кто-нибудь непременно будет. Особенно если деревни большие.
И вот еще что. Нельзя отпускать писателя в город на оброк. Дескать, жить он будет в городе, крестьяне сами к нему приедут, продуктов привезут, а он им в городском кабинете напишет и в деревню почтой отошлет… Ни в коем случае. Крестьян потом обратно в деревню не выгонишь.

***
Прочел воспоминания Лидии Чуковской о Т.Г. Габбе. Читал и страшно завидовал кругу общения этих людей. Ужасные времена, ужасные. Зато круг… Сравнил со своим кругом. Тоже, конечно, круг, в смысле геометрии, но точнее было бы назвать его по-другому – прорубь.

***
Сто или даже двести лет не перечитывал «Вино из одуванчиков». Уже и забыл, что Машину Счастья изобретал человек по имени Лео Кауфман. Еврей. Это логично. Еврей не умеет быть счастливым. Только тот, кто сам не умеет быть счастливым и возьмется делать такую машину. Счастливому человеку она не нужна. Вот русский тоже не умеет быть счастливым*, но он ее делать не станет. Он будет изводить себя вопросами – что такое счастье, имеет ли он на него право, зачем к нему стремиться и что будет, если его достигнуть. Честно ли это – быть счастливым, когда все вокруг несчастны…
Тут еврей ему скажет:
- Толик**, сколько можно херней страдать? Ты обещал к Машине сделать такую крошечную шестеренку, которая будет переключать из положения «сиюминутное счастье» на «постоянное счастье». Давай, делай, а то мы с тобой так и не продвинулись дальше блока удовлетворения естественных потребностей.
Русский почешет затылок и ответит:
- Лёва, ну за каким тебе «постоянное счастье»? Вдруг оно будет мучительным или хрупким или вовсе бабьим? Счастье должно быть безграничным. Кстати, ты когда-нибудь думал о границах счастья? Это высокие-превысокие горы или берег бескрайнего океана или…
Тут еврей ему… Через час выпьют даже ту водку, которую оставили на утро опохмелиться, в комнате накурят так, что хоть топор вешай, с грохотом полетят стулья и соседи будут стучать по батарее и кричать, что уже второй час ночи, сколько можно, поимейте совесть и они уже вызывают милицию.
Еще через час приедет милиция, а еще через полчаса Лева и Толик будут лежать на лавках в обезьяннике и, охая, потирать намятые милиционерами бока.
Дежурный милиционер, старший лейтенант Пилипенко, зевая, будет составлять протокол, и предвкушать, как он вернется с дежурства, выпьет положенные сто грамм, навернет тарелку борща, объест мясо с сахарной кости, обсосет ее и завалится спать под горячий, как печка, бок к своей Гале…
В обезьяннике снова заспорят, зашумят и тогда он, не отрываясь от протокола, крикнет в пространство перед собой:
- Вот щас кто-то у меня люлей-то огребет, если не угомонится!

*см. Чехов А.П. «О любви».
** или Серега

***
Начитавшись Киреевского с Аксаковым и Хомяковым, подумал, что славянофилы, если проводить медицинские аналогии, представляются мне какими-то народными целителями. Травниками и гомеопатами. Уринотерапевтами даже.

***
А если бы нос Сирано пошел гулять самостоятельно на манер носа маиора Ковалева? Интересное, должно быть, кино получилось бы.

***
Что ни говори, а писатель нормального человека – это, конечно же, Чехов. Достоевский же, и, тем более, Сорокин – это писатели курильщика. Причем, в случае Сорокина, это даже не курильщик табака.
Subscribe

  • ВЯЗНИКИ

    окончание Фотографии synthesizer В. Зубчанинов "Повесть о прожитом", "Октябрь", 1997 №7 После смерти отца молодой Ефим…

  • ВЯЗНИКИ

    продолжение Фотографии synthesizer Дальше, вниз по течению Клязьмы, Гороховец окончание следует

  • ВЯЗНИКИ

    продолжение Фотографии synthesizer Уж кто только не жил в этом доме. Сначала предводитель дворянства, потом трактир, в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments

  • ВЯЗНИКИ

    окончание Фотографии synthesizer В. Зубчанинов "Повесть о прожитом", "Октябрь", 1997 №7 После смерти отца молодой Ефим…

  • ВЯЗНИКИ

    продолжение Фотографии synthesizer Дальше, вниз по течению Клязьмы, Гороховец окончание следует

  • ВЯЗНИКИ

    продолжение Фотографии synthesizer Уж кто только не жил в этом доме. Сначала предводитель дворянства, потом трактир, в…