… идешь по старой, заросшей высокой травой, дороге, а небо такое бескрайнее, что, кажется, оно тянется до самой Африки без перерыва, а по нему, над полем, летят в Африку седые нечесаные лохмы чертополоха, а электричка за далекими холмами кричит так тонко и так жалобно точно ее уносит лиса за темные леса, за быстрые реки и за высокие горы, а ты идешь, покусываешь высохшую травинку, доходишь до растущего у дороги клена, под которым в прошлом году валялась пустая бутылка из-под водки и ржавый механизм от настенных часов с погнутым маятником, а в позапрошлом вытертые женские тапочки стояли так, как будто кто-то их оставил на дороге и немедленно взмыл в небо, а в этом году дохлая мышь с огромным раздутым животом лежит лапками кверху, а в следующем будет лежать обгорелая велосипедная покрышка... или она уже лежала года четыре назад..., а потом идешь дальше, но с мышью, которую не сумел развидеть, перед глазами и решаешь, что ужинать сегодня, пожалуй, не будешь, и жене на всякий случай запретишь, а потом откуда-то издалека – должно быть из деревни, ветром принесет лай собак, горький дым от сжигаемой картофельной ботвы и пронзительные крики домашних гусей, которые, понятное дело, никуда не собираются улетать, а просто передрались между собой, но чувство… или ощущение… или просто защиплет в носу…, а уже завтра обещают похолодание, дождик с утра и такую не то, чтобы тоску, но хандру без причины и ни отчего, которую, если время от времени не развеивать, то она осядет где-то внутри, как накипь в чайнике, и будет першить в горле, а через неделю октябрь, а через два месяца здесь будет снега по колено и выше, а через четыре все растает и станет видна обгорелая мышь или дохлая велосипедная покрышка, а потом дойдешь до опушки леса, присядешь на пень от спиленной деревенскими на дрова сосны и подумаешь, что насчет ужина, пожалуй, погорячился – уж чаю-то с лисичками в сметане, картошкой и ватрушками напиться можно, а то завтра как дожди зарядят…