Category:

КАДОМ I

В Кадом я ехал из Касимова. Сначала по хорошему асфальтовому шоссе, потом по не очень хорошему, потом по плохому, потом, когда пошел грейдер в мелких, заполненных водой, зубодробительных ямках, оказалось, что то, плохое, было хорошим и даже очень, потом, через два с половиной часа, за которые я проехал около ста сорока километров, показался Кадом. Не то, чтобы показался издалека, как Москва на семи холмах, а так, как появляется маленький провинциальный поселок городского типа – точно гриб из-под опавшего листа. Сначала едешь по улице с частными домами, а потом… Нет, не так. Не успеваешь проехаться по улице с частными домами, как сразу же приезжаешь в центр с внушительным городским собором и крепкими, коренастыми купеческими домами у которых, кажется, есть не только два верхних этажа – каменный и деревянный, а еще десяток подземных и растут эти дома здесь не одну сотню лет. Насчет собора я не оговорился – он городской. Кадому пошла девятая сотня лет и в поселки его разжаловали только в двадцатом веке, в двадцать шестом году, а до этого он был всегда городом. Правда, с екатерининских времен – заштатным, но… начнем с самого начала.
В первый раз Кадом упоминается в Никоновской летописи под 1209 годом. Любой кадомский краевед вам скажет, что к тому времени город был уже о-го-го каким! Если и не было в нем еще кинотеатра и библиотеки, то городская баня и парикмахерская точно уже работали. Относительно того, почему город называется Кадом существует столько версий… Одни говорят, что «Кадыма» - клич хазар к бою. Князь Святослав, разгромив хазар во второй половине десятого века, отобрал у них в качестве репараций и контрибуций этот клич и присвоил его построенной крепости на восточной границе Киевской Руси. Другие считают, что город так назвали в честь татарского князя Кадыма. Третьи нашли в словаре Даля глагол «кадомить», означающий «ходить из дома в дом, слоняться» и бог знает почему решили, что это все о часто менявшей свое русло реке Мокше, на берегу которой стоит Кадом. Четвертые полагают, что Кадом – производное от мордовского «кадома», означающее нечто потерянное и оставленное. Понятное дело, что Кадом не потерян и не оставлен, но потеряно и оставлено Старокадомское городище, из которого мордву вытеснили славяне и в память об этом печальном событии мордва решила назвать свое поселение Кадом. Затейливо, что и говорить. Проще всего версия пятых, а, вернее, пятого, которого звали Василий Никитич Татищев. Он считал, что название города происходит от арабского «кодим», что значит «стража». И слово это принесли в здешние края камские булгары, торговавшие с местными славянами и собиравшие дань с мордвы. Впрочем, Татищев эту простую и понятную версию выдвинул еще в восемнадцатом веке. Могли ли все те, которые были после Василия Никитича, не прибавить хотя бы… Конечно не могли.
Теперь о событии, в связи с которым Кадом был упомянут в Никоновской летописи. До прихода в те края татар оставалось еще без малого двадцать лет и потому ни о каком сожжении и разграблении города не могло быть и речи. Для того, чтобы попасть в Никоновскую летопись, кадомчанам достаточно было убить рязанского тысяцкого Матвея Андреевича. О причинах этого убийства, как вы сами теперь понимаете, историки и краеведы говорят разное. Одни говорят, что тысяцкого убили вместе с теми рязанцами, которые пришли для того, чтобы Кадом мордовский превратить в Кадом рязанский. Другие считают, что рязанцы под деревянным стенами кадомской крепости схлестнулись с камскими булгарами, которые совсем не собирались сокращать свою налоговую базу, отдав за здорово живешь Кадом ненасытным рязанским князьям. Третьи утверждают, что никаких камских булгар не было и в помине, а были половцы…
Так или иначе, а Кадом ко времени всех этих безобразий с рязанским тысяцким был городом. Правда, находился он не в том месте, где теперь расположен современный Кадом, а на восемь километров выше по течению Мокши. Теперь там находится село Старый Кадом. В девяносто втором году прошлого века рыбаки со дна Мокши у Старого Кадома подняли по частям челюсть мамонтенка, которая теперь занимает почетное место в Кадомском краеведческом музее. Был мамонтенок ручным или диким, был сиротой или жил с семьей и просто потерялся, а кадомские детишки, плававшие, как рыбы, затащили его в реку поиграть и он провалился в омут – теперь уж не узнать.
В 1382 году Дмитрий Донской купил у крещеного мордовского князя Александра Уковича северо-восточную часть Мещеры и земли, на которых стоял Кадом, стали московскими. Конечно, все было не так просто с этой покупкой – пришлось заключать отдельный договор с рязанским князем Олегом, в котором было прописано где проходит граница между московским и рязанским княжествами.
Ко времени правления Ивана Грозного Кадом уже не одну сотню лет был городом засечной черты. Через него проходила дорога, по которой из Москвы в Астраханское ханство, в Ногайскую орду и в Заволжье ехали московские послы. Называлась эта дорога Большой Посольской. По ней же гнали табуны из Астрахани в Москву. По ней же послы возвращались обратно в Москву.¹ По ней же везли в Москву соль из прикаспийского озера Эльтон. По ней же, да и не только по ней, приходили татары. Вернее, набегали и отбегали, унося награбленное и уводя пленников. Кроме татар приходили ногайцы, приходили черкесы, приходили даже донские казаки и всех этих любителей чужого добра надо было встретить, завести в непроходимые леса, навести на засады, капканы и ямы с замаскированными в них острыми кольями, надо было загодя, еще осенью, поджечь степь, чтобы лишить весной, в сезон набегов, свежей травы их лошадей, ну, и наконец, застрелить непрошенных гостей из луков с пищалями и зарубить саблями. Занимались организацией всех этих оборонительно-диверсионных мероприятий специальные люди, называвшиеся «стоялыми головами в поле».² Нельзя не сказать, что среди прочих отражали все эти бесчисленные татарские и ногайские набеги местные кадомские татары, пешие и конные, давно живущие тут и частью уже принявшие православие. Они были организованы в особые татарские полки. До самого Смутного времени засечная черта поддерживалась в полном порядке. Во время Смуты часть засек, острожков и сторожевых вышек пожгли, а что не сожгли – то разорили. Дозорные в отсутствие командиров, приказов и указаний кто сегодня враг и откуда наступает, просто разбежалась. Время было сложное – соседняя Елатьма стояла за польского королевича Владислава, а в не менее соседнем Темникове окопались сторонники Тушинского вора. В Кадоме стояли поляки и литва. Какая уж тут засечная черта… Только при Михаиле Федоровиче ее стали восстанавливать. И делать это нужно было безотлагательно, потому, что крымские татары набегали на эти места весь семнадцатый век так часто, что крестьянам приходилось пахать с оружием в руках.
Мало того, что Кадом был одним из звеньев засечной черты, так он еще состоял в списке городов, которые несли так называемую струговую повинность, то есть был обязан строить и отправлять струги на Дон. Расходы на судостроение раскладывались и на городское и на окрестное население. Пришлют указ из Москвы, в котором сказано сколько в этом году надо строить стругов, высчитает воевода сумму, необходимую для строительства, разложит ее на каждого и отправляет подьячих во все кадомские дома и окрестные деревни с селами, чтобы те собирали струговые деньги. Если кто думает, что воевода не завышал сумму строительства и не клал часть денег себе в карман… Бывало и сами сборщики податей присваивали часть собранных денег. И земские старосты присваивали. И воеводы. Конечно, те, кто платил эти налоги, таких безобразий терпеть не желали и потому вышестоящему начальству жаловались, жаловались…
Пока Кадом исполнял роль крепости в составе засечной черты, его перенесли на то место, где он сейчас и находится. Видимо, посчитали, что новое место лучше защищено во время весенних половодий и в военном отношении выгоднее. О времени перенесения Кадома существует несколько мнений. Одни считают… Короче говоря, если все эти мнения сложить вместе и поделить, чтобы вычислить среднее, то получится, что перенесли на новое место город в период от начала двенадцатого века, еще до нашествия татар, до середины шестнадцатого века, уже при Иване Грозном, когда никакую мордву бояться было уже не нужно. На самом деле, судя по грамоте Приказа Казанского дворца, в ведении которого был Кадом при Алексее Михайловиче, перенос города произошел не ранее конца шестнадцатого века, поскольку еще в середине семнадцатого века кадомчане помнили границы принадлежащих им участков в старом Кадоме. Толку, правда, от этой памяти было мало – только одна печаль, потому как все эти земельные угодья были пожалованы Старокадомскому мужскому монастырю. Помнили об этих угодьях и татарские мурзы, которым еще при Иване Грозном их раздавали за службу. Деваться, однако, было некуда. Кадомский воевода на основании указа дал монастырю бумагу, в которой говорится: «Отказано безоброчно Троицкой Старокадомской пустыни четвертная пашня и всякие угодья, как наперед того владели старокадомские помещики, мурзы и татаровя, и как преж тех мурз и татар владели кадомские посадские люди, пушкари и затинщики».
Кстати, о кадомских воеводах. Чаще всего они были из обедневших московских стольников. Воевода в Кадоме это, конечно, не стольник в Москве и даже не полтинник, но поправить свое финансовое положение… Только не надо думать, что кадомские воеводы только и делали, что брали взятки и вообще были медведями на воеводстве. Чижиков они не ели, а вот послами русского царя бывали неоднократно. Была такая в семнадцатом веке практика – брать из Шацкой провинции, к которой тогда был приписан Кадом, воевод и отправлять их главами посольств к иностранным государям. В 1646 году царь послал кадомского воеводу Богдана Минича Дубровского к королеве Христине в «Свецкую землю». Почти сто человек было в этом посольстве. Встретили их торжественно, с пушечным салютом. Дубровский произнес речь и поздравил шведскую королеву от имени русского царя. И кушанья подавались «на сорока осьмех блюдах», и сами блюда были искусной работы, и дорогие вина лились рекой, и никто из наших не упился, и не сболтнул лишнего, и все бы хорошо, но… Христина спросила о здоровье Алексея Михайловича не вставая с трона. Пришлось кадомскому воеводе передать королеве через толмача, что «время бы королевину величеству встать и про великого государя здоровье спросить». Толмач перевел и Христина немедля встала и еще раз, уже стоя, о здоровье русского царя спросила.
Через два года Дубровский поехал во главе посольства в Нидерланды, а еще через двадцать лет уже другого кадомского воеводу, Богдана Ивановича Нащокина, Посольский Приказ назначил своим представителем на переговорах с английским посланником. И каждый раз кадомские воеводы возвращались после дипломатической службы в Кадом. Не оставались в Москве отираться при Посольском Приказе. Да и был ли в этом смысл? Приедет воевода к себе домой, в рязанскую глушь, прикажет истопить баню, напарится до полной очумелости, подадут ему стерляжьей ухи с молоками, а к ухе пирог с сомовиной, выпьет он не заморского хересу, а домашней запеканки или водки, настоянной на мещерских травах, поднимется на крепостную стену, посмотрит на тихую безмятежную Мокшу, на облака, плывущие по ней в Оку, на мужичка в заплатанном зипуне, везущего на лодке целый выводок зайцев, даст в ухо подьячему, не вовремя сунувшемуся с бумагой на подпись, вдохнет полной грудью и скажет:
- Господи, хорошо-то как!
Потом посмотрит ласково на съежившегося от страха, потирающего ушибленное ухо подъячего, и добавит:
- В другой раз велю тебя, анафема, высечь. Ступай теперь. Да скажи там, чтобы наточили как следует мою рогатину. Ту, у которой тулья с серебряной насечкой. И пищаль пусть вычистят, а то еле пищит. Завтра на медведя пойду.
И о толмачах, раз уж о них зашла речь. Среди кадомских татар были целые династии потомственных толмачей. Состояли они при посольствах в Крым, в Астрахань, в Казань и в Порту. Толмач мог попасть в плен, умереть или состариться и тогда на его место брали такого же кадомского татарина или он сам просился на эту должность при Посольском приказе. Вот вам и медвежий угол.
Вернемся, однако, к набегающим крымским татарам, ногайцам и черкесам. Тревожили они эти края до сороковых годов восемнадцатого века и только после заключения мира с Турцией при Анне Иоанновне кадомский край из прифронтового стал тыловым, а при Петре Первом все засеки еще были, что называется, в рабочем или боевом состоянии.
Надо сказать, что при Петре Алексеевиче даже мирная жизнь проходила в боевом состоянии. В семьсот восьмом году был объявлен набор с десяти дворов по одному человеку на строительство Петербурга, Таганрога и Азова. В том же году Петр приказал выслать из Шацкой провинции, а, значит, и из Кадома всех «виноватых баб и девок», которых определяли в работу на полотняных и прядильных заводах. Покоя не было никому. Через шесть лет кадомскому воеводе Кошкарову было велено собрать всех дворянских недорослей старше десяти лет на смотр к губернатору, с тем, чтобы определить их пригодность к службе и тех, кто окажется годными, отправить в военную канцелярию. Кошкаров… почти год «ни о чем не пописывал и оных недорослей никого не высылал». Петр Алексеевич написал Кошкарову еще одно письмо, в котором предписывал «тотчас донести и прислать таких ослушников список, а за такое их ослушание поместья и вотчины отписывать на великого государя». Теперь уже велено было всем дворянам от десяти до тридцати лет явиться на смотр в Петербург, в Сенат. Петр, прекрасно понимая, что и тут найдутся желающие уклониться от призыва, прибавляет «кто до марта месяца не явится и кто на такого известит, оному все его пожитки и деревни отданы будут, какого бы оной низкого чина ни был, или хотя слуга оного, без всякого препятствия». Надо сказать, что все эти письма Кошкарову писал не какой-нибудь третий секретарь одной из сенатских коллегий, а сам царь для которого не существовало мелочей. К примеру, велено было Кошкарову отослать в Петербург самых лучших кузнецов. Не на время, а насовсем. Можно себе представить как обрадовался этому указу Кошкаров, не говоря о кузнецах и их семьях. Мало того, Петр требует, чтобы воевода для уезжающих собрал командировочных по две деньги со двора. И чтобы Кошкаров, не дай Бог, не схитрил и не отобрал кузнецов поплоше, прибавляет: «А ежели выбранные кузнецы будут в делах своих плохи, выбравшие их за несмотрение будут лишены всех своих движимых имений и чести с жестоким истязанием». Вряд ли Кошкаров имел сомнение насчет неотвратимости лишения чести и жестокого истязания.
Без наказаний не обходилось. Да и как было без них обойтись… К примеру, предписывает царь Кошкарову, чтобы кадомские купцы «отпустили в Санкт-Петербург на продажу за море без умедления нынешним зимним путем» пеньку и юфть. Тем более, что задаток купцы уже за них взяли. Купцы, конечно, отпускают, но… поставляют гнилой товар. Заморские партнеры бессовестных кадомских купцов пишут жалобу Петру Алексеевичу и всех, кого Кошкаров смог по этому делу поймать, ссылают по царскому указу в каторгу навечно, а тех, кто «сыщется в таком воровстве после, и таковых казнить смертью».³
Посылкой кузнецов в Петербург дело не ограничилось. В семьсот двадцатом году было велено собрать с каждого двора по пять алтын и полторы деньги на «строение по Неве реке изб», да налоги с рыбных ловель, да с мельниц, да с пустошей и сенных покосов, да с воскобоен, да с торговой бани, да с найму подвод, да с меду и куньего меха пошлин, да подушные налоги с монастырских и помещиковых крестьян, с служилого чина, с попов, со служилых, дворовых и деловых людей, да с малолетних, которым десяти лет не исполнилось… При Анне Иоанновне умудрились обложить налогом даже личные бани, с которых полагалось платить рубль в год. При таких поборах население стало разоряться и крестьяне из деревень в окрестностях Кадома стали попросту разбегаться, чтобы не платить недоимки. Бежали на Дон. Оставшиеся должны были платить за тех, кто убежал, а потому бежали даже богатые крестьяне. Власти, понимая, что по-хорошему недоимки им не получить, присылали для их сбора по-плохому специальные воинские команды. Жители Кадома и окрестных деревень этим командам, мягко говоря, не радовались. В 1754 году отряд по налоговой разверстке прибыл в Кадом и пытался арестовать бургомистра, чтобы отдать его под следствие. Не тут-то было. Один из ратманов собрал три сотни человек с дубьем, которые пришли к зданию воеводской канцелярии и бургомистра отбили. Бургомистр отказался пойти на расспрос в канцелярию. Вахмистр, командовавший воинской командой, писал в своем отчете начальству: «не пошел и с немалой дерзостью и необычайным криком так сердцем своим опалился, что говорил: «Мы, де вас и преж сего таких приезжих видели и с ними поступали по своему кадомскому обыкновению, да и ты, де, присланный, не дождися того, чтоб и тебя по шее отсюда не выбили. А ежели, де ты под неволю захочешь меня взять то хотя и с ротой прислан будешь взять не дамся».
Бежали не только от налогов. Бежали от рекрутчины. Отсиживались в лесу, пока не отрастали обритые волосы. Плели лапти и рогожи, вили веревки а потом обменивали все это на хлеб и другие продукты у приезжавших в лес крестьян. Кто-то из беглых уходил на Дон и там работал поденщиком у казаков, кого-то прибирали к себе местные помещики для разных темных дел, а кто-то собирался в разбойничьи шайки. Весь восемнадцатый и первую половину девятнадцатого века по дорогам близ Кадома трудно было проехать, чтобы не попасть в руки грабителей. Правду говоря, в этих глухих местах, в этих дремучих лесах разбоем занимались и до восемнадцатого века. По кадомским лесам разгуливали шайки разбойников. Численность некоторых из них достигала сотни человек. Летом они плыли по Мокше на многочисленных лодках и грабили окрестные села, сельские церкви, монастыри, кабаки, таможни и помещичьи усадьбы, а зимой выезжали на разбой в обозах, в которых иногда было до семидесяти подвод. Властей не боялись - грабили «дневным разбоем». Да и как было боятся властей, которые посылали против них воинские команды, состоящие большей частью из отставных солдат и инвалидов. Правда, со стариками бандиты вели себя благородно – отберут ружье и отпустят домой. Правда, перед тем, как отпустить, высекут для острастки. В одном из сел не только ограбили церковь, но и заставили священника окропить святой водой свои лодки.

¹В 1548 году через Кадом прошел на Москву караван, в котором было восемь десятков послов и три десятка погонщиков скота, которые гнали шестнадцать тысяч лошадей, принадлежавших ногайскому князю Измаилу. Через семь лет через город прошел еще один караван этого князя, в котором была уже тысяча послов, купцов и погонщиков, которые гнали двадцать тысяч лошадей и четыре тысячи овец. Представляю как все это стадо унавозило одну единственную улицу Кадома. Конечно, эти лошади и овцы предназначались не только и не столько для подарков русскому царю, сколько для обмена на порох, ружья, хлеб, сукна, изделия из металлов и меха.
² Как тут не вспомнить пушкинское: «В своей ужасной красоте над мрачной степью возвышаясь, безмолвием окружена, пустыни сторож безымянной…».
³Не хочется, чтобы читатель думал о кадомских купцах плохо. Они были очень оборотистые. К примеру, еще при Михаиле Федоровиче, в 1633 году, был такой случай. Готовилось большое посольство в Персию. Зимовало оно в Тамбове, чтобы, как только потеплеет и дороги просохнут, двинуться на юг. Города Шацкой провинции и, в том числе Кадом, должны были ежемесячно поставлять для пропитания посольства 52 пуда и 26 фунтов сахару, 15 пудов сальных свечей, 4 пуда воска, 45 пудов говяжьего сала, 105 ведер вина и семь с половиной пудов чеснока.* Воеводы Шацкой провинции за голову схватились – они даже представить себе не могли где можно найти такое количество провианта, свечей и воска. Выручили начальство кадомские купцы Усачев и Шемякин, предложившие поставить все необходимое всего за три недели, но по договорным ценам…
*Страшно подумать, как от послов разило перегаром и чесноком.