Michael Baru (synthesizer) wrote,
Michael Baru
synthesizer

Category:

ЗАВОЛЖСК II



       Завод планировалось построить на земле, купленной у сестры отставного поручика Философова. И тут не обошлось без заключения Костромского губернского врачебного управления, в котором было написано, что строительство завода «может быть допущено без вреда в санитарном отношении для окружающего населения». Ну, а раз вреда никакого, а одна только польза, то вице-губернатор бумаги подписал, губернский архитектор подписал, уездный врач подписал и Кинешемский уездный пристав тоже подписал. И построили завод. Учредителей у завода было пять, но именно Александр Никифорович Никифоров был тем учредителем, который предложил получать бензол из сырой русской нефти. Никифоров не только предложил, но и разработал технологию его получения. Суть метода Никифорова заключалась в разложении нефти под давлением при высокой температуре. Все это страшно увлекательно, если углубиться в детали самого процесса разложения, которое было двойным, проходило в специальных ретортах, снабженных желобами с поперечными перегородками, в которых нефть пульверизировали горячим газом при температуре восемьсот градусов по Цельсию... но мы не будем углубляться в детали. Скажем только, что в девятьсот втором году завод заработал и через год было наработано уже такое количество бензола, которое можно было перерабатывать в анилин. Тогда получили немногим больше трехсот килограмм анилина, а уже через год... деревянное здание, в котором его производили, сгорело. Оно и не удивительно. При производстве бензола все было огнеопасным, особенно готовый продукт, который хранили на складе в деревянных бочках. Только в страшном сне сегодня может присниться деревянный склад с деревянными бочками, полными бензола, который образует с воздухом взрывоопасные смеси. Достаточно сторожа, даже трезвого, с керосиновой лампой в руке, чтобы...
       Все восстановили, но реторты, которые прогорали через каждые полтора месяца и частые ремонты, сделали производство убыточным. Завод при этом был не то чтобы маленьким, но микроскопическим даже по тогдашним меркам – работало на нем шесть человек в две смены.
       В девятьсот пятом Русское техническое общество и Товарищество братьев Нобель удостоили инженера Никифорова премии имени Людвига Нобеля за способ получения из русской нефти бензола и его гомологов», а через год... завод снова остановили, а еще через год... махнули рукой и стали закупать бензол в Германии, чтобы на его основе получать анилин и анилиновые красители.4 В этом же году правительство установило таможенные пошлины на импортный анилин до четырех рублей за пуд и производство русского анилина зашагало вперед семимильными шагами. В основном, правда, производили анилин на химических заводах в Петербурге и Риге, а в центральной России конкурировать с этими заводами мог только Кинешемский. Я бы назвал этот завод Заволжским, но Заволжска все еще не было, а были лишь деревни и села на его месте.
        Конечно, на фоне Волжского химического завода и завода «Товарищества Русского бензоло-анилинового завода» бумагопрядильная и бумаготкацкая фабрики товарищества Никольско-Богоявленской мануфактуры купцов Морокина и Тихомирова смотрятся не очень, но они были в тех местах самыми крупными, самыми старыми предприятиями и начали работать еще до всяких химических заводов. Про ткацкие фабрики что рассказывать – бязь, полубязь, миткаль, пряжи на триста тысяч рублей в год, четыреста рабочих, опнеры для трепания, чесальные машины, банкаброши, мюльные машины, веретена жужжат как озверевшие пчелы, когда к ним в дупло лезет медведь, бабы ткут, проворно завязывают узелки на порванных нитях, мужики ходят серьезные, с гаечными ключами и масленками, хлопают зазевавшихся баб по крутым задам, получают от баб затрещины... Короче говоря, фабрики как фабрики, а вот про Ивана Григорьевича Тихомирова стоит рассказать отдельно. Он, конечно, был текстильный фабрикант, имел несколько каменных домов в Кинешме, скупил семнадцать помещичьих имений, но более всего любил покупать и продавать лес. Оденется победнее, сядет в коляску и айда к местным старушкам-помещицам на корню строевой лес скупать. И в коляске этой не кредитные билеты он везет, чтобы расплачиваться, не царские червонцы, не чеки Верхневолжского купеческого банка, а... конфеты. Пудами он их кинешемским Коробочкам возил. Чичиков, хоть и за копейки, но все же покупал мертвые души, а Тихомиров живой лес выменивал на конфеты! Сосновый – на шоколадные конфеты московской фабрики «Эйнем», дубовый на шоколадных зайцев «Товарищества Абрикосовых и сыновей», а какой-нибудь бросовый осиновый и вовсе за монпансье «Ландрин». Ну, насчет шоколадных зайцев я, если честно, призагнул, но вот за бутылку или две водки, Тихомиров мог договориться с каким-нибудь лесником, чтобы рубить тот лес, за который не заплачено даже конфетами.
       Ну, о фабриках Тихомирова еще речь впереди, а пока вернемся к заводу Философова.5 Отставной поручик жил широко. Видимо, в его поручиковой голове, кроме серной кислоты, все же квартировали карты, лошади, кокотки и шампанское. Пришлось ему сначала заложить завод, а потом, в девятьсот седьмом году, и продать. Купил его крестьянин из Ярославской губернии Алексей Иванович Бурнаев-Курочкин. Конечно, это был не просто крестьянин, а богатый крестьянин и не просто богатый, а уже купивший один химический завод в Романов-Борисоглебске, на котором производилась серная кислота, железный сурик и другие краски. Сам Алексей Иванович в сернокислотные дела не вмешивался – на то у него были два сына. Старший Николай отвечал за коммерческую часть предприятия, а младший Геннадий – за техническую. Крестьянский сын Геннадий Бурнаев-Курочкин выучил французский и прослушал в Сорбонне курс химии и химической технологии.
       И все же, купить дорогой завод Философова Бурнаевым-Курочкиным удалось только в результате сложной финансовой... не аферы, нет, но... махинации. Денег у Бурнаевых-Курочкиных на покупку завода не было или были, но мало. Тут как раз на их счастье Главное артиллерийское управление объявило торги на поставку купоросного масла без которого, как и без бензола, взрывчатых веществ не сделать. По условиям торгов побеждал тот, кто давал наименьшую цену за пуд купоросного масла. Владельцы заводов писали свои цены на бумажках, бумажки заклеивали в конверты и эти конверты отправляли в военное министерство. Как только Николай узнал о торгах – так тотчас велел Геннадию все производимую серную кислоту не продавать, а придержать на складе, а сам взял ручку, умакнул ее в чернила, написал на бумажке цену за пуд и отправил куда следует. Бурнаевым-Курочкиным повезло – их цена за пуд оказалась на две копейки ниже, чем у остальных участников торгов. Победив на торгах сернокислотные бароны получили большой заказ от военных, быстро продали им все то, что накопили на собственном складе и даже скупили у конкурентов, а на вырученные деньги еще быстрее приобрели завод у Государственного земельного банка, в который Философов уже успел его заложить. Завод вместе с землей, на которой он стоял, вместе со всеми постройками, аппаратами, машинами, приспособлениями, вместе с забором, которым он был обнесен, обошелся новым хозяевам почти в девяносто тысяч рублей.
       Через год после покупки завода новые хозяева пригласили директором выпускника Московского Высшего технического училища С.Д. Шеина. Тот предложил заменить дорогую серу, использовавшуюся в качестве сырья для производства серной кислоты, на более дешевый колчедан и заменил, наконец, опасные стеклянные реторты для концентрирования кислоты на чугунные, заодно упразднив и печи, в которых эти реторты нагревались, отравляя жизнь рабочим в самом прямом смысле слова «отравляя».
       Тогда же Геннадий Бурнаев-Курочкин вместе с Шеиным поехали в Европу и в Германии купили патент на способ и устройство по производству серной кислоты. Такой патент включал в себя чертежи всех необходимых аппаратов. Способ назывался «Маннгеймским», потому, что был разработан Союзом химических фабрик в Маннгейме. Не буду вдаваться в детали этого метода, поскольку все равно в них ничего невозможно понять без специального образования. Скажу только, что был он устаревшим даже по российским меркам... Нет, так говорить нельзя. Мерки тогда были другие. К примеру, на Тентелевском заводе в Петербурге производили серную кислоту такого качества и таким передовым способом, что патент на эту технологию купили не только многие российские заводы, включая заводы Нобеля в Баку, но и европейские в Германии, США, Англии, Италии, Швеции и даже в невообразимо далекой Японии получали серную кислоту по российской технологии. Вот только патент на Тентелевскую систему стоил куда дороже, чем тот, что был куплен Бурнаевым-Курочкиным в Германии. Правда, платиновый катализатор, используемый для ускорения процесса превращения серного ангидрида в сернистый... Впрочем, это уже дебри, а в них лучше не забираться. Проще говоря, платину при Маннгеймском способе нужно было регенерировать каждый год и в результате этого процесса часть ее терялась, а при Тентелевском способе регенерация требовалась раз в десять или даже в пятнадцать лет. Скупой, как известно, платит дважды и даже трижды. Зато сэкономили на заводском корпусе – построили его деревянным, хотя некоторые аппараты были восьмиметровой высоты. Деревянный корпус для производства серной кислоты...
       Как бы там ни было, а в тринадцатом году приехали из Германии два немца и стали монтировать первую систему, а затем и вторую. Через год началась война, но немцев никто домой не отпустил, пока они работу не закончили. Только в шестнадцатом году они смогли уехать в Германию. Вторую систему оборудовали восемью механическими печами Герресгоффа, свинцовые камеры питались паром, а не пульверизированной... снова дебри. Лучше я расскажу про корпус. Его построили каменным, по проекту тогда еще не очень известного Виктора Веснина, который построил еще и дом Геннадию Бурнаеву-Курочкину. Первый дом Бурнаевыми-Курочкиными был построен для всей семьи аккурат над заводом на высоком берегу Волги. Теперь в нем помещается краеведческий музей. Чувствуется, что глава семьи Алексей Иванович вложил в дом всю душу. С какой стороны на него ни посмотри – все он не смотрится. Фасад кирпичный, неоштукатуренный. Похож на заводоуправление, в котором не только работают, но и живут. Окна в нем и готические и простые. И маленькие и большие. И высокие и низкие. И круглая башня, которая торчит из дома, как... торчит и все. Похожа на старинный газгольдер позапрошлого века с большим количеством окон, если вы, конечно, их когда-нибудь видели. Теперь ее опоясывает железный балкон. Судя по громоотводам и громкоговорителям – технический. Громкоговорители повесили на случай объявления тревоги. Все равно какой. Все громкоговорители направлены в сторону химического завода, который работает под горой. Это странно потому, что тревога обычно исходит от химического завода. Ну, да бог с ним, с этим зданием. Гораздо интереснее то, что построено рядом. Когда Бурнаевы-Курочкины стали богатеть и кататься как сыр в купоросном масле, получая военные заказы, Геннадий Алексеевич захотел построить свой собственный и совершенно отдельный дом. Искать архитектора долго не стал, а заказал проект уже знакомому Веснину. Строить нужно было рядом. Буквально в сотне метров от общесемейного дома. Практически над обрывом. Так захотел заказчик. Веснин поначалу пытался объяснить заказчику, что строить над обрывом опасно, что грунт может поплыть, что..., но заказчик был неумолим, упрям и желал, чтобы дом был не просто дом, а настоящая барская усадьба, чтобы все, кто проходит мимо, чтобы все, кто проплывает по реке знали кто такой есть Геннадий Бурнаев-Курочкин. И Виктор Веснин, будущий отец советского конструктивизма, построил Геннадию Алексеевичу великолепный двухэтажный особняк в классическом стиле. С портиком, который поддерживали четыре колонны, увенчанные пышными капителями коринфского ордера и балконом, с которого можно видеть даже Москву и там, как мечтал Манилов, пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
       Теперь в особняке дом культуры. Сказать, что он обветшал язык не поворачивается. Язык поворачивается сказать такое по адресу местных властей...
       Вернемся, однако, на завод. В тринадцатом году на нем появилось электричество. Не везде, а в некоторых цехах. В казарме, где жили рабочие, электричества так и не было. В осеннюю и весеннюю распутицу по территории завода было не пройти. Непролазная грязь, смешанная с колчеданным огарком, по которой и в резиновых сапогах непросто было пробраться. Поди, еще получи эти сапоги у администрации. В лучшем случае можно было выпросить галоши, которые веревками привязывали к лаптям или к другой обуви. За продуктами рабочие были вынуждены отправляться в Кинешму. Это по карте рядом, а на самом деле надо было до Кинешмы плыть на лодке через Волгу, которая в тех местах хоть и называется верхней, а шириной будет не меньше километра. И платить за переезд. Или взять водопровод. Он на заводе был сделан еще при Философове из деревянных труб. Делали его из прямых бревен, сердцевину которых прожигали раскаленным ломом. Не очень передовая, мягко говоря, технология. Соединяли трубы железными кольцами. Плана водопровода никакого не было. Сгниет труба или засорится – вызывают старика-землекопа, который помнил где какую трубу проложили. Сколько раз просили хозяина нарисовать с помощью старика-землекопа план водопровода... Так и не нарисовали. Денег Геннадий Алексеевич пожалел. И это при том, что во время войны заказами завод обделен не был.
       В пятнадцатом году скоропостижно скончался Николай Бурнаев-Курочкин и Геннадий стал единоличным владельцем завода. Быть ему единоличным владельцем оставалось два с половиной года. В середине восемнадцатого года ему пришлось уехать       , а в начале восемнадцатого завод национализировали.
Советы рабочих депутатов были выбраны на заводе уже в марте семнадцатого года. Немедленно рабочие выдвинули экономические требования. Требовали восьмичасового рабочего дня, добавки в тридцать копеек к ежедневному заработку, оплаты сверхурочных в полуторном размере, мыла и полотенец рабочим в цехах, устройства вентиляции «ввиду выделяемых вредных газов на производстве», противогазов, очков и масок. Требовали спецодежду, галоши, работающую каждый день баню, рабочим, живущим в казармах выдавать одеяла, чехлы для матрацев и подушек. И еще рабочие требовали организации при заводе больницы с врачом, фельдшером и акушеркой.6 Большую часть требований Бурнаев-Курочкин удовлетворил. Не те времена стояли на дворе, когда можно было вызвать полицию, казаков и... Геннадий Алексеевич принял новую власть. Не зашивал золото и бриллианты в подкладку пальто и не уходил огородами на юг к Краснову. Вот только новая власть его не приняла. Начались беспрестанные обыски в доме, унижения, оскорбления и пришлось Бурнаеву-Курочкину, зашивать в подкладку все то, что осталось от обысков и ночью спешно покидать завод и усадьбу навсегда. Жену и троих детей он еще раньше отправил в Кострому. Говорят, что Геннадий Алексеевич все же через какое-то время приехал домой, но еще издали увидел, что двери дома распахнуты и местные жители выносят из него все, что можно вынести. Бурнаев-Курочкин, не выходя из машины, развернулся и уехал в Кострому. Больше он на заводе не появлялся. В Заволжском музее от того времени, когда Геннадий Алексеевич был хозяином и директором завода, осталось не так много – два стула и большой письменный стол, крытый зеленым сукном. Может, он и не сидел на этих стульях за этим столом, но... это все, что осталось.7
       Надо сказать, что при всех ужасах того времени завод продолжал работать. Конечно, события октября семнадцатого года даром для завода не прошли и в восемнадцатом году завод произвел в три раза меньше серной кислоты чем на год раньше, а сурика и мумии в четыре раза меньше. Зато стали делать удобрение суперфосфат, для которого даже построили новый цех. В том же восемнадцатом году стали призывать бывших кавалеристов, а потом и всех подряд в Красную Армию. Все это, конечно, отразилось на производстве. Заводоуправления и Волжского химического и Бензоло-анилинового завода не стали сидеть сложа руки, а обратились в Кинешемский военный комиссариат с просьбой вернуть нужных специалистов на заводы. Удивительно не то, что обратились. Удивительно то, что их вернули. Правда, с противогазами вышла неувязка. Их и новая власть не выдала. Противогазы лежали на интендантских складах Красной Армии на случай химической атаки белых. Обещанную еще Бурнаевым-Курочкиным баню построили только в двадцать восьмом. Тогда же устроили больничный стационар и родильное отделение.
       Тем временем, в двадцать пятом году, губернские власти постановили организовать Кинешемский бумажно-фибровый комбинат и с этой целью объединили две фабрики: картонную фабрику, расположенную в селе Александровское в двадцати с лишним километрах от того места где уже через девять лет по постановлению Президиума ВЦИК образуют рабочий поселок Заволжье и бывшую тихомировскую фабрику. На Александровской фабрике еще с пятнадцатого года производили фибру. Ту самую фибру из которой делали мечту каждого советского человека – фибровый чемодан с блестящими металлическими уголками и замками. О, эти маленькие, вечно гнущиеся и плохо открывающие замки ключики... Как здорово было ими играть в детстве, как умели они теряться... Впрочем, я отвлекся. Поначалу чемоданами на Александровской фабрике и не пахло. Из фибры делали козырьки для военных фуражек. Фибра – это всего лишь бумага, пропитанная раствором хлористого цинка. Бумагу брали промокательную, которую сами же и производили на фабрике. Хлористый цинк готовили из цинка и соляной кислоты, которые покупали на заводе Бурнаева-Курочкина. Конечно, как и во всяком деле, тут были свои технологические секреты. Владелец Александровской фабрики нашел в Москве сведущего в этих делах бельгийца и пригласил его в Кинешемский уезд. Производство козырьков оказалось невыгодным, с бельгийцем через год владелец фабрики расстался и стал делать фибровые тазы и ящики. Может, он на этих тазах с ящиками и разбогател бы, но... Короче говоря, в двадцать пятом году велено было производство фибры перенести на бывшую тихомировскую фабрику. Стали делать тазы и ящики. Прислали специалиста из Москвы, но уже своего. Производство... сложно было назвать производством цех первичной обработки сырья. Сидят на низких скамеечках женщины и срезают со старого тряпья пуговицы, пряжки и крючки. Тепловой обработки тряпье не проходило, а потому болели эти несчастные работницы инфекционными болезнями постоянно. Тогда же, в двадцать пятом, стали делать фибровые чемоданы. Для осваивания чемоданных технологий прислали из Москвы еще одного специалиста. Все делалось вручную. Внутренняя поверхность чемодана выклеивалась сатином. Стальную ручку обшивали кожей, а вот уголки были не стальными, а фибровыми. И замки темными. Прочности эти чемоданы были удивительной, но вид имели, мягко говоря, скромный. Застенчивый даже. Выпускали их восемь лет и потом прекратили, поскольку, как это обычно и бывало при плановой экономике, вовремя не завозили ручки и замки.
       В двадцать восьмом году поступил военный заказ... на козырьки к фуражкам. Тут уж решили специалистов из столицы не вызывать, а обойтись своими силами. Какой-никакой опыт по козырькам имелся. Не обошлось без технологических новшеств – лаковую, внешнюю сторону козырька зачищали не осколком оконного стекла, как при царском режиме, а куском пемзы. Правда, лаком козырек покрывали не кистью, а пальцами. Для этого кончики пальцев правой руки нужно было погрузить в теплый лак и быстро, пока он не застыл, покрыть козырек, да еще и внутреннюю сторону козырька не испачкать. Покрывали, а куда деваться. И лаком, и словами разными покрывали целых четыре года. Не пятнадцатый год был на дворе, чтобы говорить невыгодно и отказываться от заказа. В тридцать третьем фабрику помиловали, и козырьки перевели в подмосковное Одинцово, на тамошний химкомбинат, обязав только Кинешемскую фабрику поставлять для этих козырьков специальный сорт фибры.
       В тридцать втором Кинешемский бумажно-фибровый комбинат снова разделили на две фабрики. Ту, что в Заволжье, стали называть фибровой. С тех самых пор и до сегодняшнего дня ее только «Фиброй» и называют. Уже и фабрика умерла, а тот район, где она была, все «Фибра». И та часть города, где до сих пор живут люди на ней работавшие, тоже «Фибра». И люди... да, «фибра» и никак иначе.8
       В тридцать четвертом наконец образовался рабочий поселок Заволжский, а еще раньше, в тридцать первом, началось строительство первого каменного дома в три этажа. В конце концов сколько можно было рабочим жить в казармах, построенных еще Бурнаевым-Курочкиным. К тому времени на Волжском химическом заводе работало полторы тысячи человек, а не триста с лишним, как это было в семнадцатом году. Новый дом оказался... немногим лучше казарм. Водопровода и канализации в нем тоже не было. Электрическое освещение провели только в квартиры служащих. Для квартир рабочих не хватило проводов. Да и сами квартиры были такими крошечными, что напоминали рабочим углы, которые те снимали в казармах. Впрочем, и этим крошечным каморкам завидовали. Из полутора тысяч рабочих химзавода жильем была обеспечена только пятая часть. Только в тридцать восьмом появился первый детский сад. Не хватало детской обуви, одежды, одеял. Снова одеял...
       Жить, однако, стало легче, стало веселее. При клубе «Красный химик» организовали драматический кружок и духовой оркестр. Драмкружок ставил пьесу «Любовь Яровая». Открыли стадион. Прошел конкурс гармонистов. Не все, конечно, было гладко. У пионеров не хватало галстуков, барабанов и горнов. Пионервожатый Дунаев рассказывал пионерам недетские анекдоты, а в феврале тридцать четвертого была сорвана лекция «Куда ведут сектанты», потому, что на нее не пришли рабочие. Три часа ждал рабочих лектор из самого Иванова. Зато местная футбольная команда общества «Монолит» одолела команду одного из кинешемских заводов. Газета «Приволжский химик» писала, что пионеры к десятому съезду ВЛКСМ вышили портрет Сталина и сделали макет дрессированного слона. Там же напечатали заметку под названием «Дайте революционно-социалистическую музыку», в которой писали о том, что вальс «устаревший танец, который разлагал рабочих». Клубный хор пел песни «О Сталине», «О Ворошилове», «Если завтра война» и «Сулико». Участник хора Василий Елкин за рассказанный в компании анекдот в тридцать восьмом году получил три года. Отсидел, вернулся в Заволжск в мае сорок первого. Через несколько дней после начала войны приехали за ним и увезли, как неблагонадежного. Семь километров бежал его отец на переправу через Волгу, чтобы попрощаться с сыном. Добежать-то успел, а вот проститься не дали.

       4Настоящее промышленное производство бензола в России начнется только через десять лет, когда военные поймут, что без него у них не будет тротила. Станут бензол получать в Донбассе, из газа, который выделяется при нагревании коксующихся углей. Потом наладят производство бензола из нефти в Баку, на заводах «Товарищества нефтяного производства братьев Нобель» и к семнадцатому году взрывчатки и снарядов у России будет столько, что хватит еще на четыре года Гражданской.
       Теперь работы Никифорова имеют лишь историческое значение, теперь и места того не найти, где стоял сгоревший дотла заводской корпус, в котором пытались получать бензол, теперь... хорошо бы доску мемориальную. Пусть и не мраморную, а чугунную, с обычными чугунными буквами. Ведь это был, строго говоря, первый в России завод, специально построенный для получения бензола из российской нефти. Пусть у них не получилось, пусть получилось не у них и лишь через десять лет, но если бы не они... Если бы у них получилось? Тогда было бы у России бензола хоть залейся и тротила тоже. Тогда в начале второго года Первой мировой мы бы не отступали из-за нехватки боеприпасов, а могли бы наступать и войти в Берлин в пятнадцатом году. На тридцать лет раньше. Тогда... даже страшно подумать, как все могло бы быть, кабы у инженера-технолога Никифорова и его команды все получилось в девятьсот пятом году. Благодарные потомки воздвигли бы в Заволжске, который назывался конечно же Никифоров, а вовсе не Заволжск, даже не обелиск, а целый пантеон, в котором принимали бы в пионеры инженеры нефтехимики студентов со всей России. Почетный караул вносил бы черное, цвета нефти, орденов Менделеева и Зелинского бархатное знамя нашей нефтехимии с вышитым на нем золотом бензольным кольцом. Студенты становились бы на одно колено, целовали знамя и торжественно клялись топить печки ассигнациями, а не нефтью, маленькие дети из детских садов и школ Заволжска, наряженные в костюмы атомов углерода, водорода и простейших углеводородов вроде пропана, бутана и бензола, водили бы хороводы в форме бензольного кольца и других циклических соединений, а взрослые пели бы хором под гитару песни о каталитическом крекинге и ректификации...
       - Эк, ты размечтался, - скажет читатель и будет, наверное, прав. Денег на пантеон вряд ли дадут. Скорее всего на деньги, собранные по подписке, поставят жители Заволжска маленький железный обелиск с маленькими железными буквами в маленьком и чахлом городскому саду. Насчет водящих хороводы детей в костюмах я не уверен, а вот собаки...
       5Работало еще на территории будущего Заволжска при деревне Алекино два небольших крахмальных заводика. Один принадлежал Александру Федоровичу Кляузову, а другой – Федору Никаноровичу Челнокову. Вот про них уж точно ничего интересного и занимательного рассказать нельзя, кроме, пожалуй, того факта, что Александр Федорович Кляузов был однофамильцем отставного гвардии корнета Марка Ивановича Кляузова из чеховского рассказа «Шведская спичка». В детстве я думал, что Чехов из головы выдумал эту смешную фамилию, а оно вон как оказалось... На месте заволжских краеведов я бы рассказывал туристам о том, что Марк Иванович и Александр Федорович были двоюродными братьями. Не рассказывают... Ну и зря.
       6Читал я список рабочих нужд и думал: что если бы все Бурнаевы-Курочкины, которые тогда владели заводами, фабриками, шахтами, железными дорогами и пароходами, выдали рабочим мыло, полотенца, галоши, одеяла, накинули бы по тридцать или хотя бы по двадцать копеек к дневному заработку до известных событий в октябре семнадцатого? Может, оно бы и обошлось? Ведь они же требовали не национализации, не расстрелять как бешеных собак, а мыла. Мыло же дешевое. Да и полотенца с одеялами тоже можно было купить оптом. Буквально за копейки. Вот и сейчас. Если бы мыло постоянно не дорожало, если бы накинуть к дневному заработку хотя бы по..., если бы врачи..., если бы лекарства.... Мы бы даже галоши купили за свой счет. Глупые это, конечно, мысли, но ведь не все же думать умные.
       7Геннадий Алексеевич, к счастью, не пропал, не был репрессирован, а стал один из ведущих специалистом по строительству химических предприятий. Принимал участие в строительстве заводов в Новомосковске и под Нижним Новгородом. И все бы ничего, но был Бурнаев-Курочкин из тех, кого в те времена называли «лишенцами» и очень боялся, что во время выдачи новых паспортов в тридцать третьем году, ему будет отказано со всеми вытекающими из этого последствиями. Наверное, так оно и было бы, если бы Геннадий Алексеевич не умер раньше от остановки сердца. Похоронили его на Дорогомиловском кладбище в Москве. Том самом кладбище, которое снесли в сорок восьмом. Сын Бурнаева-Курочкина стал крупным специалистом по строительству промышленных предприятий и в девяносто первом году приезжал на празднование стодвадцатилетия завода.
       8Не знаю почему, но химики, как мне рассказали аборигены, недолюбливают «фибру». Считают ее... недалекой и скуповатой. Аборигены мне не смогли объяснить почему. Само собой, что и дети «фибры» тоже «фибра». Само собой, что и в драках с одной стороны химики, а с другой стороны «фибра». То, что фибровой фабрики уже нет, совершенно не меняет дела и, наверное, еще долго не будет менять.



Бюст студента. Если потереть ему нос… не знаю, что будет. Наверное, сессию сдашь. Короче говоря, аналог московской собаки пограничника.



Зал музея, посвященный истории Заволжского химического завода. Экспозиция очень старая и ее бы сейчас можно было всю перестроить, сделать интерактивной, поставить банки с серной кислотой для любопытных туристов, любящих везде совать руки, но… денег нет, и сотрудники музея держатся. Изо всех сил. Хорошего им настроения.



Корзина из ивняка и в ней бутыль из-под серной кислоты. Бутыль, полагаю, современная.



Устройство под названием «седелка» для переноски бутылей.



Койко-место в рабочей казарме. Практически в натуральную величину. Работали в несколько смен. Этим топчаном пользовались несколько человек.



Бочка с готовой краской – железным суриком.
Tags: Заволжск
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • (no subject)

    Иссиня черный, прозрачный и ледяной мартовский вечер. В полупустой закусочной тепло и тихо. Сидишь, пьешь горячий чай из картонного стаканчика и…

  • (no subject)

    В очереди в рыбный отдел за мной стояла пожилая грузная женщина, напоминавшая комнатный вариант египетской пирамиды эпохи Древнего Царства – нечто…

  • (no subject)

    Девятнадцать лет назад я вернулся из города Сан-Диего, где жил и работал по приглашению одной американской компании. В этот самый день двадцать…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments

Recent Posts from This Journal

  • (no subject)

    Иссиня черный, прозрачный и ледяной мартовский вечер. В полупустой закусочной тепло и тихо. Сидишь, пьешь горячий чай из картонного стаканчика и…

  • (no subject)

    В очереди в рыбный отдел за мной стояла пожилая грузная женщина, напоминавшая комнатный вариант египетской пирамиды эпохи Древнего Царства – нечто…

  • (no subject)

    Девятнадцать лет назад я вернулся из города Сан-Диего, где жил и работал по приглашению одной американской компании. В этот самый день двадцать…