November 18th, 2006

(no subject)

По неотложной надобности пришлось выйти сегодня на работу. Дела все сделал, умыл руки и снял белый халат. Теперь смотрю в окно, пью чай из пакетика, и ем бабаевский шоколад с миндалем. За окном у меня тишина и пруд, вернее не пруд, а очистные сооружения в маске и костюме пруда. И он уже застыл. Лед на нем разноцветный - зеленый, желтый и синий. Я догадываюсь почему он такой разноцветный, но не хочу знать этого наверное. За окном голый тополь с двумя заржавевшими листками. Или это два воробья. И красные точки рябиновых ягод. И какой-то мужик в телогрейке ходит и ходит по двору с дюймовой трубой. А может и с полдюймовой. Издалека не разобрать. На крыше кто-то шуршит и стучит. Это не дятлы. Дятлы, когда долбят, не называют друг друга мудаками и не требуют принести дюбеля. Где-то далеко, в заскорузлых руках нелегального таджика или узбека взвизгивает болгарка. Может ей и нравится. Кто ж ее знает. Небо такое серое, что умей наши мыши-полевки летать - были бы в небе точно секретные бомбардировщики стеллсы. Да что мыши. Если б я умел, то летал бы круглые сутки. Но у меня только кепка серая, да и ту я дома забыл. Не выйдет из меня бом... впрочем, и бим из меня тоже никакой. Все то, что в небе, за окном, внутри окна, во мне - это все называется невыносимой легкостью бытия, как сказал был режиссер Кауфман. Но по-русски это называется короче. Но этого слова я не скажу. Зачем? Его и без того все знают. А сейчас я допью чай, оденусь, выключу свет, воду, вытяжную вентиляцию и пойду в Бобров переулок читать свою писанину на фестиваль малой прозы имени отца Герасима и его собаки. И бобро победит зло. А иначе и быть не может. Бобро такое упорное и нудное, что зла на него не хватает.

(no subject)

    Сегодня, как и вчера посещал фестиваль малой прозы. Вчера с надеждой, а сегодня потому, что был в списке третьим. Раз обещал – надо выполнять. Перед началом подобных мероприятий всегда испытываю чувство неловкости. Приходишь, садишься где-нибудь в уголке, и начинаешь наблюдать, как наполняется зал. Если он, конечно, наполняется. Входят старушки с пучками на голове и огромными брошками из янтаря или перламутра авторской работы, входят гениальные небритые юноши с рюкзаками, перебивающие запахом пива запах пота, входят замечательно некрасивые девушки, которым только и остается, что любить литературу, входят обтерханные гумберты гумберты пожилые мужчины с портфельчиками и пятнами соли на ботинках, «входит Пушкин в летном шлеме, входит Гоголь в бескозырке, входит Лев Толстой в пижаме…» и ты чувствуешь: да, действительно – «всюду – Ясная Поляна». А потом начинается то, что начинается. Вчера я обогатился фразой «ветер дрочил верхушки сосен», а сегодня «любовь – это кислый запах пупка». Про кислоту в пупке нам открыл лысый старик, с торчащими во все стороны остатками волос. Сначала-то эти остатки лежали себе спокойно, но, по мере чтения, топорщились все больше и больше. Я так думаю, что, если бы не регламент, и старику дали бы почитать еще, то волосы от него улетели бы. И еще он рассказал о том, как одну женщину любят пять мужчин. Своими словами рассказал. А передо мной, на втором ряду, сидела девочка лет тринадцати, которую привела ее ебанутая мама. Но разве мама могла подумать. И не только мама. Я думаю, что и портрету Тургенева в красном углу не могло такого и присниться. И портрет, хоть и был черно-белым, но стал неотличим от цвета угла. И я решил, что на сегодня хватит. И на завтра тоже.
    Все же, находиться в зале, в комнате, на одном гектаре среди собратьев по диагнозу перу довольно неуютно. Кажется, что ты попал сюда по недоразумению, что это они все больны какой-то неприличной болезнью, а ты подхватил ее случайно и еще поправишься. Непременно поправишься. Да просто медсестра-разгильдяйка перепутала анализы. И сейчас все выяснится и тебя снимут с учета в этой дурке. И отпустят на волю, к нормальным живым людям, которые ходят по улицам, смеются, пьют пиво на морозе, и знать не знают ни о какой малой прозе. Collapse )