July 31st, 2017

(no subject)

      Говорят, что обстановка родительского дома запоминается на всю оставшуюся после детства жизнь – и каждый слоник на буфете, и каждый книжный корешок в библиотеке и часы с боем, и каждая картина на стене, и тонкие чайные чашки кузнецовского фарфора с цветочками и вытертым золотым ободком. В доме моих родителей не было ни слоников1, ни буфета, ни библиотеки, ни часов с боем, ни картин, ни чашек кузнецовского фарфора. Нет, конечно, были и книжки, и гроздь рябины на эстампе в тонкой металлической рамке, и кофейный сервиз в серванте2, но… более всего мне запомнилось световое пятно от уличного фонаря над моей кроватью.
Дело в том, что во дворе дома, аккурат перед окном комнаты, где обитали мы с сестрой, стоял фонарь. Его включали вечером и выключали утром. Или вовсе забывали выключать и тогда он светил круглые сутки. Фонарь безжалостно светил не только в нашу комнату на третьем этаже. Не только мои родители, но и соседи справа, слева, этажом ниже и этажом выше регулярно писали куда-то в недра ЖКХ жалобы на его исправную работу. Нечего и говорить о том, что их робкие жалобы застревали уже в первой «Ж» этой непробиваемой и необъятной организации.
      Я в этой кампании по выключению фонаря не принимал участия, а наоборот, тайно был на его стороне, поскольку он освещал мне квадрат над кроватью площадью в две или три книжки. Как раз в тот самый момент, когда родители, отобрав у меня книгу, выключали свет и закрывали дверь – включался фонарь, я доставал из-под матраса другую книгу, прикладывал ее к светлому пятну на стене и читал, пока руки не наливались свинцовой тяжестью. В желтом свете дворового фонаря я разбирал вместе с Шерлоком Холмсом пляшущих человечков, пил ямайский ром с пиратами, курил трубку, горланил про пятнадцать человек на сундук мертвеца и пересохшими от волнения губами объяснялся в любви Констанции Бонасье за пять страниц до того, как на это решился д’Артаньян. Collapse )