February 20th, 2018

(no subject)

Во второй половине века помимо лавок и магазинов на углах улиц и на бульварах ставились еще и ларьки, торгующие фруктами и сластями. Последние, естественно, были особенно приманчивы для ребятни. Здесь в ящиках громоздились всевозможные сладкие соблазны: пряники медовые, мятные, розовые и фигурные, маковники и обливные орехи, тянучки и леденцы «барбарис», «ярко-красные, длиной чуть не в пол-аршина и толщиной по крайней мере с большой палец». Алиса Коонен вспоминала, как ларечница не продавала эти леденцы, а «давала детям пососать за копейку. Выпросив дома копейки, мы гурьбой бежали к ларьку. Тетя Поля ставила нас гуськом и, обслуживая других покупателей, зорко следила, чтобы каждый сосал столько, сколько положено на его долю. На стойке у нее стояла кружка с водой, и каждый, прежде чем передать леденец другому, должен был ополоснуть его в воде. Тетя Поля была очень чистоплотна».

Цит. по кн. Вера Бокова "Повседневная жизнь Москвы в XIX веке". 2010

(no subject)

Целыми днями по Рядам сновали поставщики («давальцы»), ломовики, конторщики, артельщики, мастеровые, сторожа. Всю эту публику обслуживали разносчики и «рядские повара». Большинство торгующих, как и вообще Городское купечество, на протяжении дня в трактиры не ходили и кормились на своем рабочем месте с лотков. Даже какое-нибудь «высокостепенство», у которого в лавке или амбаре товаров было на сотни тысяч и в десяти акционерных обществах он был заправилой и председателем, — и тот обедал всухомятку, покупая у разносчика провизию и запивая ее множеством стаканов чая вприкуску.Разносчики носили пироги и сайки, вареные яйца, баранки, рыбу, квас. «Рядские повара» тащили в одной руке завернутый в одеяло большой глиняный горшок со щами, в другой корзину с мисками, деревянными ложками и черным хлебом. Миска щей с мясом стоила 10 копеек. Объедки в мисках торговцы ставили на пол, их подъедали бегавшие по рядам бродячие собаки. Потом возвращался повар, обтирал миски полотенцем и шел торговать дальше. Ходила баба с горячими блинчиками с сахаром в лукошке; много лет был торговец сухарями, писклявым голосом выкликавший: «Сахарные сухари!» В лотках, поставленных на голову, носили горячую ветчину, сосиски и телятину, выкрикивая при этом во весь голос: «Кипит телятина!» Некоторые из «носящих» даже на фоне собратий выделялись колоритностью. «Вдруг неожиданно пролетит мимо вас, как угорелый, верзило с большим лотком на голове и отрывисто прокричит что-то во все горло, — писал П. Вистенгоф. — Я, сколько ни бился, никак не мог разобрать, что эти люди кричат, а как товар покрыт сальною тряпкою, то отгадать не было никакой возможности… От купцов уже узнал я, что это ноги бараньи, или „свежа-баранина“, разносимая для их завтрака». У каждого из рядских разносчиков были свой круг постоянных клиентов и собственное прозвище — Петух, Козел, Барин, под которым его и знали в Рядах.В свою очередь, и торговцы «прекрасно знали своих покупателей, учитывали, что они видывали гастрономические виды, и потому имевшийся у них товар был всегда самого наивысшего качества. В продовольственный лоток для Города из сотни каких-нибудь жирных рыб выбиралась одна, наилучшая, после тщательной дегустации. Окорока и колбасы беспощадно браковались. Ягоды отсортировывались поштучно». Собственные разносчики имелись и у рядских кошек, без которых не существовала ни одна лавка. Кошки жили в Рядах постоянно и обслуживались особыми кошачьими «давальцами» по «абонементу», обходившемуся хозяину лавки в 60–75 копеек в месяц. Ранним утром каждый из кошачьих кормильцев обходил свой участок Они «молча подходили к запертым лавкам, спускали с головы лоток резали на нем мелкими порциями мясо, завертывали в бумажку и подсовывали под затвор запертой лавки».

Цит. по кн. Вера Бокова "Повседневная жизнь Москвы в XIX веке". 2010

(no subject)

На набережной, с внешней стороны Китайгородской стены, находились хлебные лабазы, а возле Москворецкого моста, ближе к Кремлю, долгое время размещались живорыбные садки, где можно было купить стерлядей, осетров и другую рыбу. Большим любителем хорошей рыбы был известный актер Михаил Семенович Щепкин, но в средствах он был ограничен и часто, придя к садкам и приглядев осетра, находил цену слишком высокой и вынужден бывал отказаться от покупки. Уходя, он давал состоящему при садке мальчишке полтинник, обещая дать второй, если тот прибежит с известием, что выбранный осетр сию минуту заснул (на снулую рыбу цена, естественно, тотчас снижалась). Однако мальчишка всё не прибегал, и Щепкин время от времени отправлялся навестить своего избранника. Осетр был бодр и весел и жизнерадостно пошевеливал хвостом. «У-у, подлец!» — бормотал ему Щепкин и не солоно хлебавши шел восвояси.

Цит. по кн. Вера Бокова "Повседневная жизнь Москвы в XIX веке". 2010

(no subject)

Средний московский «водохлеб» за одно чаепитие выпивал до 30–35 стаканов, а еще помимо основательных чаепитий были быстрые, на ходу, когда забежишь к соседям или куда по делу, но эти совсем формальные — по два-три стакана или чашки, не больше. В гостях считалось неприличным выпить меньше трех чашек. От четвертой гость мог отказаться, но не словами: в знак завершения чаепития он переворачивал чашку вверх дном на блюдечко и сверху клал на донышко оставшийся кусочек сахару (если пили из стаканов, то стакан укладывался на блюдечко боком). Это означало окончательное насыщение, и все хозяйские потчевания после этого прекращались. В среднем в московской семье в день выпивали до пятнадцати самоваров.

Цит. по кн. Вера Бокова "Повседневная жизнь Москвы в XIX веке". 2010

(no subject)

Вплоть до 1860-х годов девушка из хорошего дома не появлялась в одиночку ни на улице, ни в общественных местах, ни в гостях. Ее обязательно сопровождали гувернантка и лакей или родители, старшие родственники, взрослые близкие знакомые и т. д. Впрочем, даже взрослая и уже замужняя молодая дама предпочитала не появляться на московских улицах в одиночестве, без сопровождения мужа, брата или, чаще, лакея. Привычка не выходить без сопровождения укоренялась настолько, что даже очень пожилые московские барыни никогда не покидали дома без такого эскорта. Причин этого обычая было две: во-первых, наличие «человека» в сочетании с модным костюмом в глазах москвичей было указанием на высокое общественное положение человека. Вторую же пояснит сценка, описанная А. Я. Булгаковым в одном из его писем. «Иду с Фастом пешком к Николаевой; вижу: вдали идет к нам навстречу женщина — одна-одинешенька, в вуали, без человека, разряжена. Фаст говорит: „Посмотри-ка, верно это девка?“ — „Нет, это должно быть иностранка“, — отвечал я. Только как поравнялись, вышло, что это княгиня Зинаида (Волконская), с коею я остановился и говорил. Фаст не одобрил этого. „Как можно, — говорил он, — ходить так одной! Ну как нападет собака?“ — Кому до чего, а Фасту все до собак, как будто собака не может укусить и гренадера: опаснее гораздо молодчики и хваты. Как схватит этакий в объятия да станет целовать и к себе прижимать, так не прогневайся, Зинаида: у нее на лбу не написано, кто она и что она». Таким образом, идущая в полном одиночестве молодая и хорошо одетая женщина однозначно воспринималась окружающими как иностранка или — что встречалось гораздо чаще — как особа легкого поведения, и нужно было обладать независимостью и отвагой «царицы муз и красоты» княгини Зинаиды Александровны Волконской, чтобы позволять себе вот так рисковать репутацией. Кстати, московские бытописатели рассказывали, что когда настоящая «девка» хотела пофрантить и пустить окружающим пыль в глаза, она нанимала на несколько часов возле Казанского собора ливрейного лакея и отправлялась в его компании на гулянье в Александровский сад, «как благородная». Недовольный лакей тащился следом за нанимательницей и усиленно делал вид, что к этой «даме» он не имеет никакого отношения.
Предубеждение против дам, гуляющих в одиночестве, стало проходить лишь в пореформенное время, по мере того, как набирало силу движение за женскую эмансипацию.

Цит. по кн. Вера Бокова "Повседневная жизнь Москвы в XIX веке". 2010

(no subject)

Фонарное масло систематически уворовывалось: его ели и сами фонарщики, и окрестные жители, и даже «крупные чины» «маслили» им свою кашу, продавая на сторону, так что приходилось распускать слухи, будто бы в масло бросают дохлых мышей.

Цит. по кн. Вера Бокова "Повседневная жизнь Москвы в XIX веке". 2010

(no subject)

Скромным, уютным, чисто московским взяточником был уже упоминавшийся выше полицеймейстер Н. И. Огарев. Каждый день он завтракал и обедал в каком-либо из московских ресторанов или хороших трактиров, скромно садился в общем зале, заказывал недорогой обед и всегда расплачивался — десятирублевой бумажкой. Ему приносили сдачу — восемь трехрублевок и рубль. Рубль он оставлял на чай половому, а остальное забирал и уезжал. «Все это знали, — вспоминал В. А. Нелидов, — но даже после его смерти хозяева дела всегда поминали его добром, чисто по-московски заявляя: "Надо и ему было жить, а сколько он к нам гостей водил, сколько заработать дал"».«Квартальный наш, — рассказывал В. И. Селиванов, — был добрый, простой старичок, из вечных титулярных советников, довольствовавшийся малым и державший себя чрезвычайно просто, так что даже чай ходил пить в трактир, разумеется, безденежно, чтоб не тратиться дома на покупку чая и сахара». Пикантность описанию этой московской идиллии придает то, что автор приведенных строк был в то время председателем московской уголовной палаты, то есть, попросту говоря, судьей.Взятки были вещью привычной и, можно сказать, узаконенной, однако слишком обременительны они, как ни странно, не были, — во всяком случае, на взгляд самих москвичей. Господствовал принцип умеренности, и полицейские придерживалось его неукоснительно, беря не больше некой негласно установленной нормы. Никакого вымогательства не было, а если и появлялось, то его быстро пресекало непосредственное начальство вымогателя.Обыватель делал в праздник «подарок» будочнику, а позднее постовому городовому, состоятельный обыватель — еще и околоточному надзирателю; домовладелец — частному приставу и его помощнику, рестораторы и трактирщики — еще и обер-полицмейстеру, и всеми считалось это в порядке вещей.

Цит. по кн. Вера Бокова "Повседневная жизнь Москвы в XIX веке". 2010

(no subject)

Довольно долго, с 1848 по 1859 год, Москву возглавлял граф Арсений Андреевич Закревский, присланный Николаем I специально, чтобы «подтянуть» Москву в неспокойное время, когда по всей Европе прокатилась революционная волна.
Нужно ли было Москву «подтягивать» — это другой вопрос. Как раз в 1848 году известный московский актер М. С. Щепкин, проходя по Охотному ряду, был остановлен знакомым лавочником, читавшим газету.
— Ах, что делается-то, Михал Семеныч, — сказал лавочник. — Вся Европа бунтуется…
— И не говорите, — отозвался Щепкин.
— То ли дело у нас, в России, — тишь да гладь, да Божья благодать. А ведь прикажи нам государь Николай Павлович, и мы бы такую революцию устроили, что любо-дорого!..

Цит. по кн. Вера Бокова "Повседневная жизнь Москвы в XIX веке". 2010