July 11th, 2020

(no subject)

В метро пишут в вагонных телевизорах, что 76% пассажиров в масках, а 15% в перчатках. В моем вагоне сейчас 18 человек. В масках двое, включая меня, а в перчатках вообще никого. Не выходит 76%. Какой смысл обманывать тех, кто может немедленно проверить…

(no subject)

    В доме моих родителей никакой религиозной литературы не было. Папа и мама были убежденными атеистами. Правда, мама, кажется верила в сглаз, да и сейчас верит, в то, что хорошие поступки вознаграждаются, а за плохие придется отвечать, но все эти мамины верования никак с религией связаны. Так что в первый раз Библию я увидел уже в довольно зрелом возрасте, в годы перестройки. Это было какое-то миссионерское издание на тонкой, почти папиросной бумаге. В моем детстве таких книг в нашей детской библиотеке не имелось. Зато была в ней книжка известного французского антиклерикала Лео Таксиля «Забавное Евангелие», которую я взял почитать сразу же, как только записался в библиотеку в третьем или в четвертом классе. Уж очень там мне понравились картинки. Картинки там были, если мне не изменяет память, Гюстава Доре, которые наши нестеснительные советские издатели взяли из Библии. Не столько я читал текст, сколько рассматривал длинноволосых бородатых людей в длинных, складчатых одеждах, блестящие доспехи римских воинов, диких зверей, крылья ангелов и отрубленную голову Иоанна Крестителя. То, что было написано самим Таксилем на меня тогда не произвело особого впечатления. Если честно, то я вообще не понимал из-за чего весь сыр-бор. Есть на свете такая книга под названием Евангелие – и пусть себе будет. Стоит ли писать еще одну книгу, чтобы доказать, что все написанное в Евангелии неправда. Кроме иллюстраций в книге мне нравились цитаты из Евангелия. Во-первых они были написаны совершенно необычным, торжественным и в некотором роде волшебным языком, а во-вторых они описывали волшебное. (Он меня и сейчас завораживает – это волшебный язык.) В чудеса, совершаемые Иисусом из Назарета, я поверил безоговорочно и никакой Таксиль меня не мог разубедить. Как же мне хотелось ходить по воде и двигать горы… И способ-то вроде прост: «если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас». Где брать веру хотя бы с горчичное зерно я не знал. Я и горчичного зерна-то никогда не видел, а уж про веру и говорить нечего. Гор в моем Серпухове тоже не было. Решил я начать со спичечного коробка. Как сейчас помню – сижу я на кухне за столом, передо мной лежит советский синий спичечный коробок с надписью «Решения XXIII съезда партии в жизнь» и нарисован комбайн, вышка электропередачи и еще какие-то мелкие детали из которых состоял развитой социализм. Даже то, как пах этот коробок помню. Сижу я и повторяю про себя «верую, Господи», краснею от натуги и взглядом прожигаю коробок. То, что не сдвинулся он ни на миллиметр даже после того, как я вытащил из него все спички я понять могу, но почему не загорелся до сих пор для меня загадка.
    К чему я это все… К тому, что нам не дано предугадать как слово наше отзовется. Таксилю, я думаю, не досталось еще и сочувствия, не говоря о благодати.

(no subject)



… и уже перед тем, как лечь спать в половине третьего утра, случайно глянешь в окно и увидишь там серые ветки рябины, светло-серое небо в темно-синих облаках, бледные как смерть звезды в прорехах между облаками, полоску тумана мало-помалу уползающего в овраг, заросли бузины, ивы, растущие по берегам ручья, бескрайнее поле на другой стороне оврага и на самом краю этого поля, где-то уже на границе с землями антиподов, мерцает из последних сил тусклый желто-красный огонек. Как представишь лампочку под жестяным абажуром на проводе, которая качается на ветру и отбрасывает длинные черные тени на какой-нибудь покосившийся дом, на сарай, на давно опустевшую и заросшую крапивой собачью будку, на всю твою жизнь, как всей кожей почувствуешь тонкий железный скулеж ржавого крюка, на котором лампочка подвешена… такая возьмет тоска, такая охватит безнадега, что всю ночь будут сниться бескрайнее серое поле, ивы и кусты бузины, с которыми ты идешь и идешь по нему по колено в тумане, по тлеющим звездам, по еще теплым петляющим следам только что прошедшей здесь жизни и не только никак не можешь ее догнать, но даже и понять в какую сторону она пошла.