Есть у меня наручные часы. От отца достались. Собственно, он их и не носил, а сразу мне отдал, как они у него оказались. За два года до своей смерти и отдал. До этого я пижонские часы носил, карманные, с цепочкой и крышкой. Между прочим, при моей работе удобно. Потому как химику на руке часы носить не очень удобно. Неровен час обольешь чем-нибудь, и корпус позеленеет, а уж про руку я и не говорю. А в кармане сохраннее. Вот только, если на улице время надо узнать или прохожий спросит, особенно зимой, то как-то неловко получалось. Как начнешь рукой под полу тулупа лезть, да в кармане их, часы то есть, нашаривать… Бог знает, что люди думают. Ну, да не об этом речь. Часы папа мне отдал наградные, к трехсотлетию российского флота выпущенные. На циферблате крейсер нарисован и флаг андреевский. Еще и медаль отец получил по случаю этого юбилея. Сорок лет он на своем заводе, в Серпухове, крепил огневую мощь наших ракетных крейсеров, эсминцев и разных фрегатов. На совесть, крепил. Только одно его расстраивало. При его «допуске» ни в какие заграницы его не пускали. Не то, чтобы папа собирался отвалить с концами, нет. И мыслей таких никогда не имел. А если и имел, то их (такие мысли) конфисковали у него при поступлении на работу в далеком пятьдесят шестом году. Отец любил путешествовать. Конечно, приходилось ему в командировки ездить и даже в дальние. К примеру, на Тихий океан, или на Северный Ледовитый приходилось летать, но что можно увидеть интересного на палубе ракетного крейсера? Да ничего, кроме того, что он и так каждый день на работе видел. (Он, кстати, почти не пил. Нелегко ему приходилось в таких командировках.) А хотелось ему хоть на Болгарию одним глазком взглянуть. Начальник первого отдела как-то ему по дружбе объяснил: «Ты, Борис, как на пенсию выйдешь, лет пять еще огурцы на даче поокучиваешь, а потом, если склероз удачно будет прогрессировать, уж и в Болгарию сможешь документы готовить. Откажут, конечно, в первый-то раз. Но, через год-другой, точно пустят». Такая вот была у папы перспектива. Страшно он завидовал маме, которая в семьдесят третьем, кажется, году была по путевке в ГДР и даже видела из-за Стены западный сектор Берлина. Рассказов потом о ГДР хватило года на два. Помню, как папа спросил у мамы: «А как ТАМ, в Западном Берлине?». И мама, понизив голос почти до шепота, ответила: «Знающие люди говорят, что вообще… просто сало с балконов капает». Почему-то запомнился мне этот мамин ответ. Лет через пятнадцать, я в первый раз пересек границу нашей, тогда еще пятой, а не как сейчас, шестой части суши и приземлился в токийском аэропорту Нарита, вышли мы с моим спутником, профессором Митиным из самолета и направились к подземному экспрессу, чтобы ехать в Токио и далее в Сидзуоку на научный симпозиум. Подходим мы к поезду, и Юрий Васильевич меня просит:
- Миш, если мне достанется место против хода поезда, а тебе по ходу – давай поменяемся.
- Да, ради Бога, отвечаю. Конечно, поменяемся.
Я тогда был в таком очумении от первых шагов по японской земле, что и на крыше б согласился ехать. Тут как раз поезд подходит, и я вижу, что все сиденья в нем, как по команде поворачиваются по ходу. Как потом выяснилось, что их вообще можно и самому поворачивать, если едешь большой компанией. И точно молния сверкнула – вот оно, «сало с балконов». Впрочем, я отвлекся. Когда началась перестройка, и совершенно неожиданно выяснилось, что ракетными крейсерами мы обеспечены гораздо лучше, чем, к примеру, мясорубками, то папин завод начал из ракетных обрезков делать мясорубки. Многие тогда так делали. И в это самое интересное (как говорила моя бабушка «нашим врагам») время наш сын-девятиклассник поехал с группой учеников из их школы в американский город Нью-Хейвен, что в штате Коннектикут. Пожить две недели в простой американской семье. Тогда это называлось «по обмену». А через пару месяцев, после того, как ребенок с сожалением вернулся, приехал к нам простой американский парнишка Джим, одного возраста с нашим Валерой, пожить в нашей семьей. Мы купили тульский самовар, расписанный красными и желтыми цветами по зеленому полю, для подарка джимовым родителям, матрешек и альбом с видами Москвы. А как же иначе. Предварительные испытания самовара, сделанного из тульских пулеметных обрезков, выявили серьезную течь в кране. Пришлось в срочном порядке пришлифовывать этот чертов кран. Шлифовальным порошком и рекомендациями по шлифовке меня всего за стакан спирта снабдил институтский стеклодув. Самому Джиму тоже приобрели какие-то подарки, уж не помню какие. Больше всего он был рад тому, что мой Валера перерешал все задачки по математике, которые Джиму задали на лето. А еще он обрадовался книжке «Над пропастью во ржи», которую я ему подсунул почитать. Как потом выяснилось, можно было и «Тома Сойера» подсунуть, но на английском у нас книг Твена не было. Так вот. Одним из центральных мероприятий должен был стать праздничный обед в семье, на который обещались приехать из Серпухова мои родители. Предполагалось, что будут развернутые выступления с американской и российской сторон с рассказом о близких родственниках, а так же показ слайдов и фотографий. Джим на правах гостя выступал первым. Рассказал о папе, простом американском адвокате, показал фотографию их двухэтажного дома, поведал о дедушке, увы, покойном, который тоже был простым американским адвокатом, о маме, о бабушке, далее везде, вплоть до джипа «Лексус». Сын старательно переводил для дедушки и бабушки. В прениях по докладу моя мама высказалась в том смысле, что: «Ох, ё… Ну и … А мы-то… Твою такую…». Папа нервно молчал. Предстоял рассказ Валеры о нашем семействе. Надо сказать, что рассказ сына был обсужден и утвержден на семейном совете заранее. С фотографиями нашей квартиры на шестом этаже панельного дома и двух детских велосипедов можно было не суетиться. Джим уже все видел. Про меня рассказать было просто – я химик. Работаю в институте. Супруга тоже химик. Работает в другом институте. Да и мы и сами Джиму об этом давно рассказали. Бабушка – полицейский. С некоторым трудом Валера объяснил, что его бабушка ловит и воспитывает малолетних нарушителей закона. Как поймает, так и воспитывает, пока тем не надоест, и они не отправятся в тюрьму, подальше от бабушкиных нотаций. А вот с дедушкой было сложнее. Дедушка категорически запретил рассказывать, кем он работает и чем занимается. После долгих споров сошлись на том, что он простой инженер. Работает на заводе. Просто заводе. У нас таких заводов пруд пруди. Чего о них рассказывать. Так Валера и доложил. И тут любознательный Джим возьми да и спроси: «А что Вы, Борис, делаете на этом заводе?» Отец побагровел. Снял очки и стал их протирать. Нашлась бабушка: «Валера, переведи ему, что дедушка делает мясорубки». Папа так облегченно вздохнул, что мог бы задуть не один десяток именинных свечей на торте, если бы вдруг случилась такая необходимость. Сын начал переводить. Как будет по-английски «мясорубка» он не знал, но выручил двухтомник Гальперина, который на этот случай лежал рядом. Наконец он перевел. Мы приготовились перейти к столу и тут дочь, молчавшая почти все это время, произнесла: «… и за выпуск мясорубок нашего дедушку наградили часами и медалью к трехсотлетию российского флота». И засмеялась.
А часы я ношу до сих пор. Только заводное колесико пришлось сменить. И с корпуса местами позолота облезла. Хотел поменять, но в часовых мастерских таких корпусов нет. Говорят, что выпуск был ограниченный, и модель эту потом больше не выпускали. Ничего не поделаешь. Буду носить и облезлые.
- Миш, если мне достанется место против хода поезда, а тебе по ходу – давай поменяемся.
- Да, ради Бога, отвечаю. Конечно, поменяемся.
Я тогда был в таком очумении от первых шагов по японской земле, что и на крыше б согласился ехать. Тут как раз поезд подходит, и я вижу, что все сиденья в нем, как по команде поворачиваются по ходу. Как потом выяснилось, что их вообще можно и самому поворачивать, если едешь большой компанией. И точно молния сверкнула – вот оно, «сало с балконов». Впрочем, я отвлекся. Когда началась перестройка, и совершенно неожиданно выяснилось, что ракетными крейсерами мы обеспечены гораздо лучше, чем, к примеру, мясорубками, то папин завод начал из ракетных обрезков делать мясорубки. Многие тогда так делали. И в это самое интересное (как говорила моя бабушка «нашим врагам») время наш сын-девятиклассник поехал с группой учеников из их школы в американский город Нью-Хейвен, что в штате Коннектикут. Пожить две недели в простой американской семье. Тогда это называлось «по обмену». А через пару месяцев, после того, как ребенок с сожалением вернулся, приехал к нам простой американский парнишка Джим, одного возраста с нашим Валерой, пожить в нашей семьей. Мы купили тульский самовар, расписанный красными и желтыми цветами по зеленому полю, для подарка джимовым родителям, матрешек и альбом с видами Москвы. А как же иначе. Предварительные испытания самовара, сделанного из тульских пулеметных обрезков, выявили серьезную течь в кране. Пришлось в срочном порядке пришлифовывать этот чертов кран. Шлифовальным порошком и рекомендациями по шлифовке меня всего за стакан спирта снабдил институтский стеклодув. Самому Джиму тоже приобрели какие-то подарки, уж не помню какие. Больше всего он был рад тому, что мой Валера перерешал все задачки по математике, которые Джиму задали на лето. А еще он обрадовался книжке «Над пропастью во ржи», которую я ему подсунул почитать. Как потом выяснилось, можно было и «Тома Сойера» подсунуть, но на английском у нас книг Твена не было. Так вот. Одним из центральных мероприятий должен был стать праздничный обед в семье, на который обещались приехать из Серпухова мои родители. Предполагалось, что будут развернутые выступления с американской и российской сторон с рассказом о близких родственниках, а так же показ слайдов и фотографий. Джим на правах гостя выступал первым. Рассказал о папе, простом американском адвокате, показал фотографию их двухэтажного дома, поведал о дедушке, увы, покойном, который тоже был простым американским адвокатом, о маме, о бабушке, далее везде, вплоть до джипа «Лексус». Сын старательно переводил для дедушки и бабушки. В прениях по докладу моя мама высказалась в том смысле, что: «Ох, ё… Ну и … А мы-то… Твою такую…». Папа нервно молчал. Предстоял рассказ Валеры о нашем семействе. Надо сказать, что рассказ сына был обсужден и утвержден на семейном совете заранее. С фотографиями нашей квартиры на шестом этаже панельного дома и двух детских велосипедов можно было не суетиться. Джим уже все видел. Про меня рассказать было просто – я химик. Работаю в институте. Супруга тоже химик. Работает в другом институте. Да и мы и сами Джиму об этом давно рассказали. Бабушка – полицейский. С некоторым трудом Валера объяснил, что его бабушка ловит и воспитывает малолетних нарушителей закона. Как поймает, так и воспитывает, пока тем не надоест, и они не отправятся в тюрьму, подальше от бабушкиных нотаций. А вот с дедушкой было сложнее. Дедушка категорически запретил рассказывать, кем он работает и чем занимается. После долгих споров сошлись на том, что он простой инженер. Работает на заводе. Просто заводе. У нас таких заводов пруд пруди. Чего о них рассказывать. Так Валера и доложил. И тут любознательный Джим возьми да и спроси: «А что Вы, Борис, делаете на этом заводе?» Отец побагровел. Снял очки и стал их протирать. Нашлась бабушка: «Валера, переведи ему, что дедушка делает мясорубки». Папа так облегченно вздохнул, что мог бы задуть не один десяток именинных свечей на торте, если бы вдруг случилась такая необходимость. Сын начал переводить. Как будет по-английски «мясорубка» он не знал, но выручил двухтомник Гальперина, который на этот случай лежал рядом. Наконец он перевел. Мы приготовились перейти к столу и тут дочь, молчавшая почти все это время, произнесла: «… и за выпуск мясорубок нашего дедушку наградили часами и медалью к трехсотлетию российского флота». И засмеялась.
А часы я ношу до сих пор. Только заводное колесико пришлось сменить. И с корпуса местами позолота облезла. Хотел поменять, но в часовых мастерских таких корпусов нет. Говорят, что выпуск был ограниченный, и модель эту потом больше не выпускали. Ничего не поделаешь. Буду носить и облезлые.