Двадцать восьмое сентября. Сегодня под вечер, на площадке перед Домом Ученых, играл духовой оркестр. У оркестрантов были красные, цвета сентябрьских кленовых листьев кители с золотыми погонами и двумя рядами золотых пуговиц, а у дирижера еще и аксельбант. У дирижера, правда и лицо было почти кленового цвета, но он не пьет, я знаю. Он всегда такой индеец, да еще и загорел летом на огороде. Мы с ним в соседних домах живем. Площадку почти всю засыпало упавшими листьями. И танцующие пары пенсионеров шуршали ими в такт. У одной старушки была маленькая собачка, которая не хотела сидеть, пока хозяйка танцует. Старушка ее взяла на руки и они вальсировали втроем – третьим был могучий старик с орденскими планками. Конечно, собачка им мешала, все пыталась лизнуть в лицо то старушку, то старика, но они неплохо справлялись. Наверное, у них очень хорошая выучка, у этих стариков. Играли «Амурские волны», потом какую-то довоенную мелодию. Кажется, это был медленный фокстрот Цфасмана. А еще «На сопках Маньчжурии» и совсем неожиданно «Летку-енку». Тут уж старики сели отдохнуть на скамеечки и молодые мамаши отстегнули поводки у своих малолетних чад. Чада носились и визжали от удовольствия. Один молодой человек пяти лет чуть не описался от восторга. Его еле увели в кустики. Бабушка его держала и руководила процессом, а он писал, кричал, смеялся, размахивал руками и пританцовывал. На заднем дворе Дома Ученых жгли опавшие листья. И горьковатый дым поднимался высоко-высоко. Солнце зацепилось за желтые верхушки берез и красные кленов, и по всему было видно, что не очень-то и хочется ему закатываться. А уж в самом конце заиграли «Прощание славянки». Танцевать перестали, а только одна старушка на скамейке взяла и заплакала. И надо было уже уходить, потому что дым от догорающих листьев стал есть глаза и они начали слезиться.