В детстве-то я любил болеть. Как случай представлялся – так сразу и болел. Но он нечасто представлялся. Я больше мечтал о болезни. Еще с детского сада мечтал. Так, чтоб разбудили утром на каторгу эту вести, а у тебя язык обложен и температура такая, что термометр надо брать тот, у которого шкала до ста градусов. Тут счастье и наступало. Завтрак, игрушки, книжки, диафильмы – все в постель. И чай с малиновым вареньем. И варенья сколько хочешь. Ешь его самой большой чайной ложкой, так, что голова в банку не пролезает, и представляешь, как воспитательница в саду давится твоей порцией жидкой манной каши с такими комками, которые просто из рогатки расстреливал и пытал бы так, чтобы умирали они мучительной и не своей смертью…
Теперь все не так. Высокая температура редко бывает. Организм к инфекциям относится спустя рукава и прочие органы, и норовит отделаться формальностями вроде тридцать семь и три. Нахально требует таблеток, горчичников, постельного режима…. Лежишь, обложенный подушками, точно космонавт, которого выколупнули спасатели из спускаемого аппарата на родную землю после окончания многомесячной командировки на орбиту. И ни петь, ни рисовать. То есть, и карандаши цветные найти можно, и бумагу, а не хочется. Да и петь тоже…. Вертится одна коротенькая мелодия, да только ее не спеть и даже не записать нотами. Они у нас двухбуквенные. А тут без трехбуквенной не обойтись. Хотя б одной.