ПОЧТИ СНАЧАЛА
продолжение
Воспоминания о жизни в детском саду, куда меня отдали года в три или четыре, оторвав от няньки, не очень радостные. Мы с нянькой, у которой я рос до этих пор, переживали. Она не хотела меня отдавать, да и я не хотел отдаваться. К своим трем, с лишним, годам, я довольно неплохо отличал даму от валета и мог во время игры в домино вовремя крикнуть "рыба!". А может и не вовремя, но с чувством. Что мог дать мне детский сад?.. Тем не менее, родители решили меня приобщать к жизни в коллективе. Они опасались, что я выросту букой. Букой я, вроде, не вырос, но привычки к коллективу у меня так и не завелось. Детский сад примыкал к заводу, на котором работал папа. Район этот назывался "Свисталовка". Не знаю почему, может потому, что рядом была железная дорога, и оттуда постоянно доносились свистки маневровых паровозов и тепловозов, и кто-то недовольным голосом кричал "Десятый! Какого… вы до сих пор на седьмом пути?! Быстро в депо н-на!", а может и потому, что местные жители были соловьями-разбойниками. Само здание детского сада когда-то было купеческим особняком. Это был старинный, деревянный дом. С резьбой по наличникам и даже башенкой. Там была большая, парадная зала, в которой стояло пианино. На стене висела огромная репродукция шишкинского "Утра в сосновом лесу". Впрочем, в то время репродукций для меня не существовало. Сплошные оригиналы. Это сейчас заранее считаешь все подряд репродукциями, и, страшно удивляешься, что вдруг - и оригинал. А тогда…. Кроме "Утра в сосновом лесу" висел портрет того, кого дети той страны, в которой я родился, путали то с зайчиком, то с северным оленем, в зависимости от той местности, в которой этот анекдот рассказывался. Однажды, в день рождения этого зайца с оленьими рогами мне пришлось читать стихи, ему же и посвященные. От волнения я, конечно, все позабыл и решил смыть позор обильными слезами... Сейчас-то, я бы ни за что не заплакал, не смотря на то, что теперь не помню не только этих, но и многих других стихов.
В зале устраивались и другие торжественные мероприятия, по более нам понятным и человеческим поводам, с приглашением родителей. И еще мы там занимались зимой зарядкой и репетировали песни и стихи все к тем же торжественным мероприятиям. Аккомпанировала нам старушка, которую звали Милица Николаевна. Конечно, мы, неучи, звали ее Милицией. Закладывала она за воротник довольно основательно. Впрочем, не столько за воротник, сколько за нижнюю деку пианино. Ну, там, где педали. Она пила одеколон сирень. Был такой в крошечных пузырьках и стоил, чуть ли не шесть копеек. Странно, но пузырьки эти хорошо запомнил. Они были прямоугольные, с сиреневой этикеткой и белой, завинчивающейся крышечкой. Вот она и бросала их в щель, за эту деку. А потом пианино стало плохо играть. Вызвали настройщика, а он как откроет эту деку, а оттуда как посыплется…. Как я теперь понимаю, эту историю наверняка кто-то придумал. Но мы тогда под страшным секретом ее друг дружке пересказывали.
Воспитательница наша, Клавдия Владимировна, была женщиной строгой. Я совсем не любил играть в разные коллективные игры на свежем воздухе. Мог просто сесть в сторонке и смотреть как за забором, по улице люди ходят и едут машины. Помню, однажды, зимой она велела взять мне санки и просто так возить их, чтобы я не замерз. Я возил, пока не исхитрился завезти их от нее подальше, за деревья и кусты, а там опять прильнул к забору. Но меня и оттуда извлекли…. Тем не менее, кое-какая личная жизнь в детском саду у меня была. Я был влюблен в двух сестер-двойняшек сразу. Нинку и Маринку. И все не знал, на какой из них жениться. Нинка и Маринка тоже как-то не торопили события, хотя мы уже как-то с ними мерялись целовались в кустах, за верандой. Но если играли, то всегда втроем. Клавдия Владимировна откуда-то была в курсе моих мечтаний. Однажды, после обеда, она велела встать мне на стул и всем громко сказать - на ком же я буду жениться. Не то, чтобы я оскорбился такой постановкой вопроса или разревелся. Как раз нет. Я задумался. Уж Нинка и Маринка повыходили замуж, уж и развелись и снова повыходили, а я всё…. Иногда мама мне говорит, что встречает маму Нинки и Маринки. Когда та спрашивает обо мне, то всегда говорит: "Ну, как там дела у зятя?". Да, чуть не забыл. Еще тогда, Нинка и Маринка однажды пришли в сад в новых белых шубках. Шубки были овчинные. И почему-то невыносимо пахли рыбьим жиром. Подойти было нельзя. Пришлось их разлюбить. Не шубки, конечно.
Перед праздниками Клавдия Владимировна говорила нам: "Дети! Передайте своим родителям, что я люблю духи "Красная Москва". Мы говорили, и родители покупали высокие и круглые, красные коробочки с "Красной Москвой". В них был стеклянный пузырек в виде Спасской башни. Вручали духи воспитательнице дети. Мы подносили духи, Клавдия Владимировна нас целовала, немедленно открывала пузырек, шумно нюхала, едва ли не до половины втягивая его в нос, а потом… потом расстегивала свой белый халат и часть духов отливала за вырез своего платья. Вот такой был ритуал. Не хуже и не лучше множества других ритуалов. Кстати, Клавдия Владимировна была дамой крупной, с таким бюстом, что упади случайно пузырек в декольте - его не один час искать пришлось бы. Или это мне тогда так казалось…. Неужели, уже тогда…
Воспоминания о жизни в детском саду, куда меня отдали года в три или четыре, оторвав от няньки, не очень радостные. Мы с нянькой, у которой я рос до этих пор, переживали. Она не хотела меня отдавать, да и я не хотел отдаваться. К своим трем, с лишним, годам, я довольно неплохо отличал даму от валета и мог во время игры в домино вовремя крикнуть "рыба!". А может и не вовремя, но с чувством. Что мог дать мне детский сад?.. Тем не менее, родители решили меня приобщать к жизни в коллективе. Они опасались, что я выросту букой. Букой я, вроде, не вырос, но привычки к коллективу у меня так и не завелось. Детский сад примыкал к заводу, на котором работал папа. Район этот назывался "Свисталовка". Не знаю почему, может потому, что рядом была железная дорога, и оттуда постоянно доносились свистки маневровых паровозов и тепловозов, и кто-то недовольным голосом кричал "Десятый! Какого… вы до сих пор на седьмом пути?! Быстро в депо н-на!", а может и потому, что местные жители были соловьями-разбойниками. Само здание детского сада когда-то было купеческим особняком. Это был старинный, деревянный дом. С резьбой по наличникам и даже башенкой. Там была большая, парадная зала, в которой стояло пианино. На стене висела огромная репродукция шишкинского "Утра в сосновом лесу". Впрочем, в то время репродукций для меня не существовало. Сплошные оригиналы. Это сейчас заранее считаешь все подряд репродукциями, и, страшно удивляешься, что вдруг - и оригинал. А тогда…. Кроме "Утра в сосновом лесу" висел портрет того, кого дети той страны, в которой я родился, путали то с зайчиком, то с северным оленем, в зависимости от той местности, в которой этот анекдот рассказывался. Однажды, в день рождения этого зайца с оленьими рогами мне пришлось читать стихи, ему же и посвященные. От волнения я, конечно, все позабыл и решил смыть позор обильными слезами... Сейчас-то, я бы ни за что не заплакал, не смотря на то, что теперь не помню не только этих, но и многих других стихов.
В зале устраивались и другие торжественные мероприятия, по более нам понятным и человеческим поводам, с приглашением родителей. И еще мы там занимались зимой зарядкой и репетировали песни и стихи все к тем же торжественным мероприятиям. Аккомпанировала нам старушка, которую звали Милица Николаевна. Конечно, мы, неучи, звали ее Милицией. Закладывала она за воротник довольно основательно. Впрочем, не столько за воротник, сколько за нижнюю деку пианино. Ну, там, где педали. Она пила одеколон сирень. Был такой в крошечных пузырьках и стоил, чуть ли не шесть копеек. Странно, но пузырьки эти хорошо запомнил. Они были прямоугольные, с сиреневой этикеткой и белой, завинчивающейся крышечкой. Вот она и бросала их в щель, за эту деку. А потом пианино стало плохо играть. Вызвали настройщика, а он как откроет эту деку, а оттуда как посыплется…. Как я теперь понимаю, эту историю наверняка кто-то придумал. Но мы тогда под страшным секретом ее друг дружке пересказывали.
Воспитательница наша, Клавдия Владимировна, была женщиной строгой. Я совсем не любил играть в разные коллективные игры на свежем воздухе. Мог просто сесть в сторонке и смотреть как за забором, по улице люди ходят и едут машины. Помню, однажды, зимой она велела взять мне санки и просто так возить их, чтобы я не замерз. Я возил, пока не исхитрился завезти их от нее подальше, за деревья и кусты, а там опять прильнул к забору. Но меня и оттуда извлекли…. Тем не менее, кое-какая личная жизнь в детском саду у меня была. Я был влюблен в двух сестер-двойняшек сразу. Нинку и Маринку. И все не знал, на какой из них жениться. Нинка и Маринка тоже как-то не торопили события, хотя мы уже как-то с ними мерялись целовались в кустах, за верандой. Но если играли, то всегда втроем. Клавдия Владимировна откуда-то была в курсе моих мечтаний. Однажды, после обеда, она велела встать мне на стул и всем громко сказать - на ком же я буду жениться. Не то, чтобы я оскорбился такой постановкой вопроса или разревелся. Как раз нет. Я задумался. Уж Нинка и Маринка повыходили замуж, уж и развелись и снова повыходили, а я всё…. Иногда мама мне говорит, что встречает маму Нинки и Маринки. Когда та спрашивает обо мне, то всегда говорит: "Ну, как там дела у зятя?". Да, чуть не забыл. Еще тогда, Нинка и Маринка однажды пришли в сад в новых белых шубках. Шубки были овчинные. И почему-то невыносимо пахли рыбьим жиром. Подойти было нельзя. Пришлось их разлюбить. Не шубки, конечно.
Перед праздниками Клавдия Владимировна говорила нам: "Дети! Передайте своим родителям, что я люблю духи "Красная Москва". Мы говорили, и родители покупали высокие и круглые, красные коробочки с "Красной Москвой". В них был стеклянный пузырек в виде Спасской башни. Вручали духи воспитательнице дети. Мы подносили духи, Клавдия Владимировна нас целовала, немедленно открывала пузырек, шумно нюхала, едва ли не до половины втягивая его в нос, а потом… потом расстегивала свой белый халат и часть духов отливала за вырез своего платья. Вот такой был ритуал. Не хуже и не лучше множества других ритуалов. Кстати, Клавдия Владимировна была дамой крупной, с таким бюстом, что упади случайно пузырек в декольте - его не один час искать пришлось бы. Или это мне тогда так казалось…. Неужели, уже тогда…