ПОЧТИ СНАЧАЛА
продолжение
Читать я научился рано и быстро втянулся в это увлекательное занятие. Втянулся настолько, что забросил беготню по двору со сверстниками. Родители забеспокоились и стали в принудительном порядке выпроваживать меня во двор погулять. Сопротивляться было бесполезно. Никакие обещания погулять потом или "уже иду, только главу дочитаю" не спасали. Меня выталкивали, как я ни упирался… для виду. Под курткой у меня уже была спрятана книжка. Мы жили на третьем этаже. Я поднимался на четвертый и там читал стоя, привалившись к перилам лестничного пролета. На четвертом этаже, среди прочих, жила семья одного из папиных сослуживцев. Собственно, у нас в доме, да и в микрорайоне, почти все были сослуживцами - работали на одном заводе. Фима, о котором пойдет речь, был начальником цеха метиза, попросту говоря, цеха болтов, винтов, гаек и шайб. Помнится, он уже был пенсионером или почти пенсионером, но на пенсию его не отправляли. Начальство ценило Фиму за феноменальную память. Он наизусть знал все виды болтов и болтиков, гаек и гаечек. Да и в коллективе цеха, среди токарей, фрезеровщиков и кладовщиц он пользовался непререкаемым авторитетом. Подчиненные души не чаяли в своем начальнике и были готовы носить его на руках. Он, конечно, был хороший начальник. Никто и не спорит. Но этого, как вы сами понимаете, маловато для того, чтобы инженера Ефима Ароновича Дворкина, хоть бы и начальника цеха, уважал токарь Иванов Петр Васильевич или фрезеровщик Сидоров Иван Федорович. Не говоря о носить на руках. Дело было в том, что Фима мог перепить любого в своем коллективе. На моей памяти один единственный раз его привели под руки домой подчиненные-собутыльники. Да и этот раз никому не запомнился бы, если бы товарищи по ударному труду и еще более ударному отдыху, по ошибке не привели его к двери совершенно другой квартиры, в другом доме, из которого Фима вернулся к своей жене Фире через два дня и, как говорится, только на минутку за гитарой. Увы, Фима не был примерным семьянином. Все эти заводские кладовщицы, секретарши…. Все эти полутемные кладовки и пустые кабинеты…. Он был не из тех, кто способен пройти мимо. Фима еще очень был способен не пройти. Бедная Фира - что она терпела в маленьком городке, в микрорайоне, где все, начиная с соседей и заканчивая собаками и кошками, судачат, собачат и мяучат обо всех превратностях твоей личной жизни. Тем не менее, Фима регулярно возвращался к Фире. Также регулярно она не хотела его пускать в квартиру. Начинались сложные переговоры через дверь. Вернее, со стороны Фиры они были сложными, а Фима был по-военному краток и только бубнил: "Открой уже дверь, не буди соседей". Соседи, конечно, спали беспробудным сном у своих дверных глазков. Но Фиру было трудно остановить. Рассказ о своей несчастной семейной жизни с Фимой она начинала еще с беременности своей мамы. По мере приближения повествования к сегодняшнему дню, Фира переходила с причитаний на идиш на русский мат точно так же, как, после выстрелов в воздух, переходят к стрельбе на поражение. У соседей к картинке добавлялся звук…. Впрочем, у Фиры с Фимой все кончалось вполне благополучно. Воцарялся худой мир, который, как утверждали злые языки, был лучше толстой Фиры. О других соседях этого сказать было нельзя.*
*Благодаря вчерашнему концу света в отдельно взятых палестинах, у меня появилась рукопись этого отрывка. На настоящей бумаге, настоящим карандашом, настоящими каракулями. Кстати, бумага не имеет идиотской word' овской привычки предлагать заменить просторечные и нецензурные слова на сложноречные и цензурные.
Читать я научился рано и быстро втянулся в это увлекательное занятие. Втянулся настолько, что забросил беготню по двору со сверстниками. Родители забеспокоились и стали в принудительном порядке выпроваживать меня во двор погулять. Сопротивляться было бесполезно. Никакие обещания погулять потом или "уже иду, только главу дочитаю" не спасали. Меня выталкивали, как я ни упирался… для виду. Под курткой у меня уже была спрятана книжка. Мы жили на третьем этаже. Я поднимался на четвертый и там читал стоя, привалившись к перилам лестничного пролета. На четвертом этаже, среди прочих, жила семья одного из папиных сослуживцев. Собственно, у нас в доме, да и в микрорайоне, почти все были сослуживцами - работали на одном заводе. Фима, о котором пойдет речь, был начальником цеха метиза, попросту говоря, цеха болтов, винтов, гаек и шайб. Помнится, он уже был пенсионером или почти пенсионером, но на пенсию его не отправляли. Начальство ценило Фиму за феноменальную память. Он наизусть знал все виды болтов и болтиков, гаек и гаечек. Да и в коллективе цеха, среди токарей, фрезеровщиков и кладовщиц он пользовался непререкаемым авторитетом. Подчиненные души не чаяли в своем начальнике и были готовы носить его на руках. Он, конечно, был хороший начальник. Никто и не спорит. Но этого, как вы сами понимаете, маловато для того, чтобы инженера Ефима Ароновича Дворкина, хоть бы и начальника цеха, уважал токарь Иванов Петр Васильевич или фрезеровщик Сидоров Иван Федорович. Не говоря о носить на руках. Дело было в том, что Фима мог перепить любого в своем коллективе. На моей памяти один единственный раз его привели под руки домой подчиненные-собутыльники. Да и этот раз никому не запомнился бы, если бы товарищи по ударному труду и еще более ударному отдыху, по ошибке не привели его к двери совершенно другой квартиры, в другом доме, из которого Фима вернулся к своей жене Фире через два дня и, как говорится, только на минутку за гитарой. Увы, Фима не был примерным семьянином. Все эти заводские кладовщицы, секретарши…. Все эти полутемные кладовки и пустые кабинеты…. Он был не из тех, кто способен пройти мимо. Фима еще очень был способен не пройти. Бедная Фира - что она терпела в маленьком городке, в микрорайоне, где все, начиная с соседей и заканчивая собаками и кошками, судачат, собачат и мяучат обо всех превратностях твоей личной жизни. Тем не менее, Фима регулярно возвращался к Фире. Также регулярно она не хотела его пускать в квартиру. Начинались сложные переговоры через дверь. Вернее, со стороны Фиры они были сложными, а Фима был по-военному краток и только бубнил: "Открой уже дверь, не буди соседей". Соседи, конечно, спали беспробудным сном у своих дверных глазков. Но Фиру было трудно остановить. Рассказ о своей несчастной семейной жизни с Фимой она начинала еще с беременности своей мамы. По мере приближения повествования к сегодняшнему дню, Фира переходила с причитаний на идиш на русский мат точно так же, как, после выстрелов в воздух, переходят к стрельбе на поражение. У соседей к картинке добавлялся звук…. Впрочем, у Фиры с Фимой все кончалось вполне благополучно. Воцарялся худой мир, который, как утверждали злые языки, был лучше толстой Фиры. О других соседях этого сказать было нельзя.*
*Благодаря вчерашнему концу света в отдельно взятых палестинах, у меня появилась рукопись этого отрывка. На настоящей бумаге, настоящим карандашом, настоящими каракулями. Кстати, бумага не имеет идиотской word' овской привычки предлагать заменить просторечные и нецензурные слова на сложноречные и цензурные.