К концу третьей недели, из продуктов были только остатки меда на стенках горшка, который нес Пух, и потемневший, замусоленный, яблочный огрызок у Пятачка. Идти приходилось по ужасному бурелому. Кролик, Иа, Кенга и Крошка Ру тащились в арьергарде и крыли последними английскими словами искпедицию, затеянную Пухом. Последние два дня лил проливной дождь, и все вымокли до нитки, на которой Иа волочил за собой остатки именинного шарика. Вдобавок ко всем несчастьям, Пух поранил голову об острый сучок. Из головы медвежонка понемногу высыпались опилки. Пух слабел не по дням, а по часам. Разводить костер, чтобы обсушиться, друзья боялись - у Пуха могло случиться воспламенение мозгов. На вечернем привале, когда все повалились от усталости в траву и затихли, у Пуха начался бред. Он говорил и говорил о каких-то неведомых краях, про золотой город с прозрачными воротами под голубым небом, про сады и цветы невиданной красоты, про реку текущую медом и сгущенным молоком. Все слушали как зачарованные, а Пятачок даже перестал сосать яблочный огрызок. Кролик, наклонясь к Пуху, легонько потеребил его за лапку и несколько раз спросил: "Где, ну где же этот город, Пух?". Но ослабевший Пух уже заснул. К утру, ему, однако, стало легче, и вся искпедиция смогла двинуться дальше. Пух, как думающий, что он знает дорогу, ехал впереди, верхом на Иа. Через какое-то время лес стал, к всеобщей радости, редеть и путешественники вышли на тропинку, а потом и на проселок. Если бы дорога шла в одну сторону, то, само собой, не пришлось бы так долго спорить с Кроликом о том, в какую сторону по ней идти. Но она шла в обе. В конце концов, пошли налево, доверившись Пуху, который думал, что знает. Не прошли они и километра, как проселок превратился в настоящую дорогу, вымощенную булыжником. Все страшно обрадовались, а Пятачок даже подпрыгивал и кричал: "Нах - первыйпух!". Пух недоуменно покосился на друга. Пятачок тут же спохватился и стал кричать справа налево: "Пух - первыйнах!". Вдруг Пух, сидевший выше всех, протянул лапку и указал на покосившийся щит у края дороги, на котором была нарисована стрелка и написано какое-то слово на непонятном языке. Вообще-то, Пух знал разные языки, но, в написанном виде, они становились ему непонятны. Пришлось обращаться за помощью к Кролику. Как-никак, а он был знаком с некоторыми буквами. Может и не со всеми лично, но заочно со многими. Кролик долго осматривал надпись, шевелил кроличьей губой и, когда терпение у всех уже было на исходе, сказал: "Написано по-албански". После этого он умолк и снова стал шевелить губой. И тогда, когда даже у долготерпеливого Иа зашевелились губы, от долгого смотрения на Кролика, последний произнес: "Бобруйск".