Ближе к вечеру началась гроза. Дождь подхлестывал прохожих так, что они, закусив удила сумки и пакеты, на рысях добегали до своих домов еще до финального удара грома. А потом все кончилось. И началась ночь – душная и влажная. Под утро, когда в кисельном воздухе стали увязать даже иголки комариного писка, я вышел на балкон покурить. В окне напротив, наконец, смогли выпроводить гостей и убирали со стола. Женщина мыла посуду, а мужчина слонялся, курил и с тоской заглядывал в безвременно опустевшие бутылки. По двору, шлепая босыми ногами по лужам, шла девушка, помахивая белой сумочкой, и поминутно одергивала то блузку, то юбку. Она говорила без умолку по телефону, по-видимому, с тем, с кем только что рассталась навсегда до вечера следующего дня. Из теремка на детской площадке показалась лягушка-квакушка выкарабкался бомж с зеленым лицом и большим пластиковым мешком. Зевая и матерясь, он начал шарить под скамейками и в урнах в поисках пустой посуды. Дрыхнущий в кустах пес из породы шарбобов надумал было поднять голову и гавкнуть, но лишь шевельнул огрызком хвоста и продолжал досматривать третью серию триллера «Сахарная кость в горле». Две вороны, собравшиеся позавтракать, критически осматривали свой шведский стол, сервированный в мусорном баке. Цвет неба на востоке из серо-замшевого стал пионовым. Желтые цветы на клумбе потянулись, расправляя затекшие за ночь стебли. Кто-то невидимый, в соседнем дворе, крикнул: «Дам, но не вам, суки!» и захохотал басом. Я докурил и пошел спать.

умчалась гроза…
взахлеб судачат о ней
водосточные трубы