Копаясь в компьютере, а вернее в файлах со своей писаниной, вдруг обнаружил, совершенно мною забытую повесть о собственном детстве. Конечно, по кусочкам она в моем журнале уже публиковалась, но я, оказывается, успел собрать ее в один файл. Когда-нибудь, я еще раз про нее вспомню и отошлю в какой-нибудь другой журнал, а пока читайте ее, если Вам делать больше нечего, в этом журнале.


ПОЧТИ СНАЧАЛА




Из раннего детства мало что помню. Нет, если б я был Лев Толстой, который все помнил о себе еще с того самого момента, как его батюшка подкрался к Софье Андреевне с предложением…. Хотя… Софья Андреевна здесь ни при чем. Точно ни при чем. Просто общее впечатление такое, что она его и… Но нет. Отчество-то у писателя было - Николаевич. Ну, да я не Лев Толстой. Никто в меня не смотрелся как в зеркало. И мимо смотрели, и сквозь – всяко бывало, а так, чтобы революция в меня как в… нет, этого не было. Если только драка какая…. Но я отвлекся. О детстве – так о детстве. В памяти лоскутки какие-то. Жили в коммуналке. В трехкомнатной квартире. У нас была одна комната, а у соседей две. У соседей, кроме двух комнат, была дочка, Валя. Лет на пять меня старше. Или около того. А у соседей по этажу была тоже девочка и тоже Валя. Такого же возраста. Я потом подрос, и мы втроем дружили. Бегали по двору и ходили в кино. Грызли семечки. Вот самое первое воспоминание и связано с семечками. Я-то не помню, конечно. Мама рассказывала. Я лежал в своей коляске (не было у меня еще кровати), в комнате. Грудничок был. Месяца три-четыре. А обе Вальки бегали вокруг. Мать им разрешила со мной поиграть. Ну, они играли, как могли. Со мной тогда какие игры? Пускал я себе и окружающим от избытка чувств пузыри и руками сучил. Валькам надоело передо мной трясти игрушками, и они в порыве чувств, принялись кормить меня жареными семечками. Но чистили сами. На мои десны надежи-то не было. Они, перед тем как – во рту у меня пальцами пошарили – зубов не было ни разу. Так что лузгали они их сами. Мне оставалось только ими давиться. Но виду я не подал. То есть молчал, как партизан на. Это дало Валькам основание утверждать, что ел я добровольно и даже с охотой. Это они потом маме рассказывали, когда она их застукала за моим кормлением. Плакали, каялись и рассказывали. Но это еще не конец лоскутка. Потом промелькнуло еще лет двадцать, и одна из Валек окончила институт и стала инженером. Пришла на завод работать. Где и ее отец, и мой работали. Мой папа взял ее к себе в отдел. И вот как-то раз горел план. Тогда такое время было – чуть что и план начинал гореть. Веселье начиналось в дыму горящего плана…. Тех, кто его поджигал так, и так … и эдак тоже. Оргия, одним словом. Папин технологический отдел был в числе поджигателей. Собрал отец совещание, чтобы определить, как быть дальше. Само собой, тут же и директор, и председатель парткома и портрет вождя на стене злорадно ухмыляется в тараканьи свои усы. Ответ держат все, а тех, кто не мог – брали на поруки и держали всем коллективом вместе с ответом. Дошла очередь и до подруги моего детства. За какую-то она там гайку отвечала. Тьфу, а не гайка. И говорить не о чем. Но порядок есть порядок. И ее отец строго спрашивает – доложи, мол, Валентина – как обстоят дела с гайкой такой-то? Почему ты допустила, что резьба на ней получилась левая, а не правая, в соответствии с чертежом и словами, которые я еще на прошлой неделе говорил начальнику участка, токарю и даже его станку, чтоб им не дожить до аванса и замены машинного масла? Растерялась Валька…. Задрожали губы у молодого специалиста и начала она свой ответ главному технологу со слов: «Дядя Боря…». Тут упал занавес, графин со стола и папироса изо рта директора. Ну, потом все хорошо кончилось. Даже и премию квартальную Вальке дали. Или тринадцатую зарплату. Тех подробностей я уж не помню. Я и этих-то не помню. Хорошо, что есть, у кого спросить.

***
В раннем детстве я боялся двух вещей. Именно вещей. Большого плюшевого медведя, который страшно рычал. Это был подарок какого-то из родственников. Я им почти не играл и он жил в изгнании, на шкафу. Пылился молча. Иногда, когда я капризничал и плохо себя вел, то мне грозили, что медведь меня заберет к себе. Попасть на шкаф мне хотелось, но жить с медведем…. А еще я боялся книжки «Три поросенка». Очень мне было страшно за поросят. И за себя, конечно. Какой же ребенок не отождествляет себя с поросенком. Это сейчас нет нужды отождествлять, поскольку за тебя это делают все, кому не лень, а тогда…. Если б я мог, то эту сказку сократил бы до одной, последней, страницы. Там, где все хорошо кончается и от волка на картинке видны только сверкающие пятки. Но мне очень нравился каменный домик Наф-Нафа. А картинка с домиком была на предпоследней странице. Я смотрел на нее, на очаг из красных кирпичей, на котел с кипящей водой, на кресло, в котором сидел Наф-Наф… и мечтал жить жизнью настоящего английского поросенка. Изредка, я быстро переворачивал страницы и взглядывал на страшные картины разрушения домиков Ниф-Нифа и Нуф-Нуфа. Моя поросячья душа мгновенно уносилась в пятки и там сладко замирала от ужаса. А через несколько секунд, перевернув страницу, я ей отдыхал в интерьерах домика Наф-Нафа…. Я и сейчас хочу жить в таком домике. И продолжаю хотеть. Скажете, что это непозволительная роскошь – жить жизнью настоящего английского поросенка?..

***
Потом я чуть-чуть подрос. И, как-то раз, папа привез мне из командировки, из Ленинграда, детский набор «Юный…» не помню кто. То ли плотник, то ли слесарь, то ли… нет, не алкоголик. Точно не он. Потому, что в наборе были и молоток, и маленькие гвоздики, и лобзик и, кажется, даже рубанок. Зачем алкоголику лобзик? Его, то есть лобзик, может отобрать жена и им его же, то есть алкоголика, пилить. Короче говоря, отвел я душу. Ну, и ответил, конечно, по полной программе. За каждый вбитый гвоздик. Почему-то запомнился мне один гвоздь. Я его забил в стенку, в угол, за какой-то тумбочкой. Гвоздь загнул изо всех сил и нарисовал вокруг него циферблат, как у часов. На обоях и нарисовал. Старался, чтобы все цифры, из тех, что я к тому времени знал, были. Кажется, не обошлось без нескольких повторов. Это должны были быть мои личные часы. С моим, совершенно личным, временем. Так мне хотелось и досталось на довольно крупные орехи. Почти кокосы. Все же я был довольно шустрым мальчиком. Когда я все это успевал проделывать…. Без присмотра я почти не оставался. Мама буквально вышла на кухню чайник поставить, вернулась – а на стене новые часы. Да, забыл сказать. Я был не только шустрый, но и смышленый мальчик. Поскольку по нашей коммунальной квартире, мы, дети, передвигались в безвизовом режиме, то часы я устроил у соседей в комнате. Подальше от своих родителей…. Иногда мне кажется, что я так и живу по своему, по личному времени. И мне все так же за это достается.
А любовь к гвоздям и прочим железкам у меня так и не прошла. Лет в шесть или пять, мне купили новое пальто и выпустили во двор погулять. Я набрал в карманы этого пальто разных нужных и полезных гаек и винтов, которые в изобилии растут в любом нашем дворе. Дело было весной. Гайки и винты только проклюнулись из земли, и их пришлось выколупывать. Немного они были грязные. Ну, я думал, что немного. Один шуруп, конечно, повел себя по-свински. Порвал мне карман. Понятное дело, что мы в ответе за шурупы, которые собираем в карманы новых пальто. Но не до такой же степени, чтоб стоять из-за этого в темном углу целый час. В тусклом свете собственного малинового уха.

***
Воспоминания о жизни в детском саду, куда меня отдали года в три или четыре, оторвав от няньки, не очень радостные. Мы с нянькой, у которой я рос до этих пор, переживали. Она не хотела меня отдавать, да и я не хотел отдаваться. К своим трем, с лишним, годам, я довольно неплохо отличал даму от валета и мог во время игры в домино вовремя крикнуть «рыба!». А может и не вовремя, но с чувством. Что мог дать мне детский сад?.. Тем не менее, родители решили меня приобщать к жизни в коллективе. Они опасались, что я выросту букой. Букой я, вроде, не вырос, но привычки к коллективу у меня так и не завелось. Детский сад примыкал к заводу, на котором работал папа. Район этот назывался «Свисталовка». Не знаю почему, может потому, что рядом была железная дорога, и оттуда постоянно доносились свистки маневровых паровозов и тепловозов, и кто-то недовольным голосом кричал «Десятый! Какого… вы до сих пор на седьмом пути?! Быстро в депо н-на!», а может и потому, что местные жители были соловьями-разбойниками. Само здание детского сада когда-то было купеческим особняком. Это был старинный, деревянный дом. С резьбой по наличникам и даже башенкой. Там была большая, парадная зала, в которой стояло пианино. На стене висела огромная репродукция шишкинского «Утра в сосновом лесу». Впрочем, в то время репродукций для меня не существовало. Сплошные оригиналы. Это сейчас заранее считаешь все подряд репродукциями, и, страшно удивляешься, что вдруг – и оригинал. А тогда…. Кроме «Утра в сосновом лесу» висел портрет того, кого дети той страны, в которой я родился, путали то с зайчиком, то с северным оленем, в зависимости от той местности, в которой этот анекдот рассказывался. Однажды, в день рождения этого зайца с оленьими рогами мне пришлось читать стихи, ему же и посвященные. От волнения я, конечно, все позабыл и решил смыть позор обильными слезами... Сейчас-то, я бы ни за что не заплакал, не смотря на то, что теперь не помню не только этих, но и многих других стихов.
В зале устраивались и другие торжественные мероприятия, по более нам понятным и человеческим поводам, с приглашением родителей. И еще мы там занимались зимой зарядкой и репетировали песни и стихи все к тем же торжественным мероприятиям. Аккомпанировала нам старушка, которую звали Милица Николаевна. Конечно, мы, неучи, звали ее Милицией. Закладывала она за воротник довольно основательно. Впрочем, не столько за воротник, сколько за нижнюю деку пианино. Ну, там, где педали. Она пила одеколон сирень. Был такой в крошечных пузырьках и стоил, чуть ли не шесть копеек. Странно, но пузырьки эти хорошо запомнил. Они были прямоугольные, с сиреневой этикеткой и белой, завинчивающейся крышечкой. Вот она и бросала их в щель, за эту деку. А потом пианино стало плохо играть. Вызвали настройщика, а он как откроет эту деку, а оттуда как посыплется…. Как я теперь понимаю, эту историю наверняка кто-то придумал. Но мы тогда под страшным секретом ее друг дружке пересказывали.
Воспитательница наша, Клавдия Владимировна, была женщиной строгой. Я совсем не любил играть в разные коллективные игры на свежем воздухе. Мог просто сесть в сторонке и смотреть как за забором, по улице люди ходят и едут машины. Помню, однажды, зимой она велела взять мне санки и просто так возить их, чтобы я не замерз. Я возил, пока не исхитрился завезти их от нее подальше, за деревья и кусты, а там опять прильнул к забору. Но меня и оттуда извлекли…. Тем не менее, кое-какая личная жизнь в детском саду у меня была. Я был влюблен в двух сестер-двойняшек сразу. Нинку и Маринку. И все не знал, на какой из них жениться. Нинка и Маринка тоже как-то не торопили события, хотя мы уже как-то с ними мерялись целовались в кустах, за верандой. Но если играли, то всегда втроем. Клавдия Владимировна откуда-то была в курсе моих мечтаний. Однажды, после обеда, она велела встать мне на стул и всем громко сказать – на ком же я буду жениться. Не то, чтобы я оскорбился такой постановкой вопроса или разревелся. Как раз нет. Я задумался. Уж Нинка и Маринка повыходили замуж, уж и развелись и снова повыходили, а я всё…. Иногда мама мне говорит, что встречает маму Нинки и Маринки. Когда та спрашивает обо мне, то всегда говорит: «Ну, как там дела у зятя?». Да, чуть не забыл. Еще тогда, в саду, Нинка и Маринка однажды пришли в сад в новых белых шубках. Шубки были овчинные. И почему-то невыносимо пахли рыбьим жиром. Подойти было нельзя. Пришлось их разлюбить. Не шубки, конечно.
Перед праздниками Клавдия Владимировна говорила нам: «Дети! Передайте своим родителям, что я люблю духи «Красная Москва». Мы говорили, и родители покупали высокие и круглые, красные коробочки с «Красной Москвой». В них был стеклянный пузырек в виде Спасской башни. Вручали духи воспитательнице дети. Мы подносили духи, Клавдия Владимировна нас целовала, немедленно открывала пузырек, шумно нюхала, едва ли не до половины втягивая его в нос, а потом… потом расстегивала свой белый халат и часть духов отливала за вырез своего платья. Вот такой был ритуал. Не хуже и не лучше множества других ритуалов. Кстати, Клавдия Владимировна была дамой крупной, с таким бюстом, что упади случайно пузырек в декольте – его не один час искать пришлось бы. Или это мне тогда так казалось…. Неужели, уже тогда…
Меня часто забирали позже всех из сада. Я оставался со сторожем. Рядом была заводская лесопилка и мы ходили к щелям в заборе смотреть и слушать, как визжали поросячьим визгом циркулярные пилы. В воздухе носились тучи мелких и пахучих чихательных опилок. У сторожа было ружье. Двустволка. И он мне разрешал ее подержать. А может, и не было никакого ружья. Может, оно было в чем-нибудь другом детстве. Не помню. Столько лет прошло. Но сторож был. Это точно.
Я страшно завидовал тем детям, которых забирали первыми. А иногда случалось такое счастье, что сразу после обеда приходил кто-то из родителей, и нянечка кричала: «Петров! Быстро одеваться – мама пришла». За Петровым часто приходили раньше положенного. Какое-то время я даже мечтал превратиться в Петрова, чтобы и меня мои родители уводили пораньше из сада. Впрочем, у Петрова уже тогда были таких размеров уши, что и до сих пор мои существенно меньше. А еще веснушки, из-под толстого слоя которых сам Петров был еле виден…. Так что, я, прикинув все плюсы и минусы этого опасного мероприятия, передумал превращаться.
Тем, кто оставался в саду, предстояла пытка послеобеденным сном. Засыпать приходилось с большим трудом. Взрослым легко засыпать – они умеют считать овец или облака. А когда ни считать, ни писать… Мало того, засыпающий ребенок должен был, согласно приказу воспитательницы «лечь на бок, положить руки под голову и закрыть глаза». Верчение на кровати, хихиканье и перешептывание строго пресекались. Я был упорный незасыпанец. Лежал-то я тихо и руки держал, где велели, но глаз не закрывал. Рассматривал трещины в штукатурке, остатки гипсовой лепнины, чудом сохранившейся еще с дореволюционных времен, печные заслонки затейливого литья, дубовый паркет, который регулярно натирали до блеска нянечки жужжащим полотером, высокие, стрельчатые окна с огромными подоконниками, выходившие в сад и ветви огромных лип, которые, должно быть, еще и к купеческим детям заглядывали в комнату, когда они не хотели засыпать. Никогда не мечталось с таким удовольствием, как тогда. Только одно мешало – запахи приготовляемой на кухне пищи. Запах каких-нибудь щей или горохового супа мог разрушить любой, даже самый неприступный воздушный замок.
Я очень хорошо запомнил эти интерьеры. Потом, много лет спустя, читая самые разные книжки, я представлял себе, что действие происходит именно в этой обстановке. И романы Дюма и пьесы Уайльда – всё разыгрывалось в декорациях моего детского сада. Увы, запахи я запомнил тоже хорошо. И когда миссис Чивли из «Идеального мужа» так изощренно шантажировала сэра Роберта Чилтерна в гостиной его дома на Гровнер-сквер…. Так вдруг некстати в эту гостиную вползал запах вчерашних, детсадовских щей…

***
Одним из самых больших удовольствий в те годы, был приезд передвижного кино в наш двор. Тогда слово двор еще не было синонимом парковки. В нашем дворе стояли скамеечки, как в кинотеатре и была сколочена сцена из досок. Поздней весной и летом, по выходным, как начинало темнеть, крутили разные фильмы. Над сценой натягивали экран. Но… перед скоромным было постное. Постным был лектор общества «Знание». Кратенько, минут на сорок, в цифрах и фактах, как говорил карнавальный Огурцов, нам рассказывали о международном положении, о видах на урожай зерновых, а то и зернобобовых, о том, что в этом году район по яйцам так вырвался вперед, что оторвался от них напрочь, ну, и, конечно, о жизни на Марсе. Иногда лектора заменяли коллективы местной и заезжей художественной самодеятельности. В основном, дети или пенсионеры. Пели и плясали. Играли баянисты и балалаечники. Но кино было интереснее всего. Смотрели по десять раз Волгу-Волгу, Веселых ребят, Детей капитана Гранта. Можно было бегать между рядами, свистеть, плеваться шелухой семечек и кричать главному герою: «Обернись! В тебя целятся!». Тогда, в шестилетнем, кажется, возрасте, я увидел фильм «Женитьба Бальзаминова». Скорее всего, почти ничего и не понял, но с тех пор Миша Бальзаминов, не считая Обломова один из самых любимых моих литературных героев. Наверное, потому, что я и сам на него похож. По крайней мере, так утверждает моя мама. Ей виднее. Как хотите, но я б и сейчас издал указ, чтобы бедные женились на богатых, а богатые – а бедных. Конечно, получилось бы черт, знает что, как это обычно у нас и получается. Богатые сейчас же стали бы взятки давать чиновникам из дворцов бракосочетаний, откупаясь от бедных невест и, особенно, женихов. Заключались бы фиктивные браки с бедными где-нибудь в районном загсе с выцветшими тюлевыми занавесками и тайные с богатыми в фешенебельном загсе на Канарах. Некоторые беднели бы нарочно. Ходили бы в рваных костюмах от Версаче и ездили на подержанных роллс-ройсах. Самые отчаянные из богатых и на преступления шли бы. Пусть хоть в тюрьму, но жениться только на богатой. Начались бы показательные суды над богатыми, не желающими жениться. Наши журналисты строчили бы душераздирающие статьи о том, что в какой-нибудь вологодской деревне, местный олигарх уже оформил три брака с местными доярками и прижил от них кучу ребятишек, а сам тайно повенчан, к примеру, с дочкой Юкоса, Абрам Моисеича. Потом бы, на следствии, выяснилось, что «дочка» Юкоса – это Юганскнефтегаз, а никакая не женщина, но было бы уже поздно. Ходорковского, как пособника этого разврата, уже посадили бы в Матросскую Тишину…

***
В тот год, когда мне пришла пора идти в школу, мы переехали в другой дом под названием «Самогонщики». То есть, стоял он, конечно, на улице имени человека с горячим сердцем и холодными конечностями и номер у него был – тридцать шесть дробь один, но назывался не иначе, как «Самогонщики». Дом наш был «самостроевский», как тогда говорили. Отец мой выстоял на родном секретном заводе очередь, чтобы иметь право включиться в дружный коллектив строителей этого дома. Как только коллектив был укомплектован и родной завод наскреб по своим секретным сусекам достаточное количество бетонных плит, кирпичей и оконных рам, строительство началось. Так получилось (так почему-то всегда получалось), что строить начали в январе.
Рытьё котлована под фундамент в январе представляет собой, мягко говоря, не слишком остроумное занятие, но сорок лет назад порядку было не в пример больше, чем сейчас, и все хорошо понимали, что остроумие отдельно, а отдельные квартиры… ну, в общем, понятно. Не будем разводить тавтологию. Морозы в моем детстве были, само собой, морознее и процесс с мертвой точки не двинулся даже до запятой. Тогда решили греть землю. На заводе изготовили несколько десятков обогревательных аппаратов…. Нет, не так все просто. Сначала их спроектировали секретные конструкторы, потом секретные снабженцы выбили на их изготовление фонды, потом секретные рабочие их изготовили, а уж потом… наступила весна. Буквально ни с того, ни с сего. Вывезенные на место будущего котлована, установки заправили соляркой и они, нещадно коптя, начали греть раскисшую землю. Эффект-таки был. Сгорела бытовка и заготовленные доски для опалубок. Проходивший не раз и не два мимо народ, на предмет подобрать плохо лежащие стройматериалы, прозвал эти огнедышащие устройства из высококачественной, кстати говоря, секретной стали, самогонными аппаратами. Почему? Да потому. Оговорился народ, что называется, по Фрейду. С тех самых пор, вот уж сорок лет так дом и называют – «самогонщики».
Раз уж зашла речь о домах, расскажу про соседский дом, совершенно такой же, с позволения, архитектуры, но с названием «Караси». Котлован там вырыли летом (и такое случалось в нашем народном хозяйстве), но этим дело на несколько лет вперед и ограничилось. Начальство, настойчиво спрашиваемое народом, отвечало одно слово: «фонды» и со значением вздымало перст указующий вверх. Лето было дождливое. В котловане образовалась сначала лужа, потом большая лужа, потом лужа огромных размеров, потом заквакали лягушки и местная ребятня устремилась к этой луже с самодельными удочками. Что уж там можно было поймать – не представляю. А тогда - тогда и я ходил. Кто-то пустил слух, что старик Прохорович (которого все звали не иначе как «Прохерыч»), вохровец с родного, и от того еще более секретного завода, как-то поймал там карася. Может это был и не карась, а пустая бутылка, до собирания которых Прохерыч был большой охотник – о том история умалчивает и по сей день. Мы тогда, в приступе карасевой лихорадки, даже с уроков сбегали, чтобы поудить в этом рыбном эльдорадо, да только все без толку. А вскоре и кусок фондов на строительство начальство изыскало где-то и котлован, вместе с нашими мечтами о карасе (о Карасе с большой буквы) осушили и стали троить дом.
С тех самых пор, как легко догадаться, вот уж сорок лет… «Караси» и никак иначе.
Прохерыч, кстати, хоть и был простым вохровцем, а в самострое вместе со всеми замечен не был. Собирая пустые бутылки денно и нощно, в свободное от дежурств время в электричках по маршруту «Серпухов – Москва» накопил он денег на кооператив. Говорили даже, что после его смерти (жил он бобылем) в сберкнижках на предъявителя оставалось, чуть ли не двадцать тысяч новыми деньгами. Определенно врали, потому как многие покойника на дух не выносили.

продолжение следует.