Вчера ходили с дочерью в столичный дом музыки. Аккурат на открытие сезона. Дирижировал сам Спиваков. Для начала была увертюра к Тангейзеру. Ну, это номер беспроигрышный. Когда было мощное финальное тутти и когда не только мы в креслах, а и самые кресла задрожали от восторга, мне вдруг показалось, что Маэстро просто машет руками в экстазе. От полноты, так сказать, чувств. То есть, ежели вначале или в середине было видно, как он направляет оркестр вправо или налево, а вот в конце…. Но я его не осуждаю. Любой бы на его месте не удержался дирижируя такой волшебной музыкой. А насчет кресел я приврал, каюсь. Не задрожали они. А должны бы! Чего-то не хватало оркестру. У Спивакова всего было в избытке, а у оркестра нет. Не знаю чего. Техника замечательная, а экстаза не было. Борозду они вспахали идеально, по линеечке, но, увы, неглубоко. На мой, конечно, дилетантский взгляд.
    Потом был Стравинский. Тут мне сказать нечего - в музыке Стравинского я разбираюсь, как некошерное животное в цитрусовых. Хотя хор был хорош. Хористки однозначно лучше смотрелись, чем скрипачки в оркестре. И моложе, и румянее, и когда набирали в груди побольше воздуха, чтобы… так у меня даже дыхание перехватывало, да.
    Во втором отделении, после антракта с пирожными и бутербродами с семгой, исполняли симфоническую поэму Шостаковича "Казнь Степана Разина". Музыка, конечно, гениальная, но слова… Евтушенко. Я слушал и представлял себе, как тогда, еще давно, Дмитрий Дмитриевич музыку сочинил и устал, прилег отдохнуть. Даже заснул. А, может, жена его обедать позвала или вовсе Хренников отправил в творческую командировку на какую-нибудь ударную стройку, а готовая партитура так и осталась лежать в кабинете без присмотра. И тут поэт Евтушенко влез в кабинет через форточку и воровским манером приписал к ней свою, с позволения сказать, поэму. Потом-то Дмитрий Дмитриевич вернулся - глядь - а уже партитура со словами. Вот как концертный фрак со следами от пшенной каши. Но Шостакович был человек добрый и скандалов не любил. Черт с ним, думает. Все равно оперные певцы поют так, что и не разобрать ничего. Как-нибудь потом засохнут эти слова и отвалятся. И тут же написал еще много разного и замечательного. Ну, а на бис исполнили волшебное адажио Шнитке. Я-то не большой знаток Шнитке. Можно сказать, что большой незнаток. Слышал так, обрывки какие-то. Музыкальный, я извиняюсь, верлибр. Поэтому, как Владимир Теодорович произнес - Шнитке - так мне сразу в гардероб, за вещами, и захотелось. Хорошо, что дочь удержала. Мы потом хлопали, хлопали - аж ладони отбили, но больше уж ничего нам не обломилось прекрасного. Дочь мне сказала, что уходить ей не хочется. Да и я бы остался, но денег на буфет у меня больше не было, да и закрылся он.
    А по поводу исполнения на бис вспомнилась мне вот какая история. Когда дочь и сын были маленькие - сын пошел в первый класс, а дочь была в приготовительном, повел я их на концерт Вивальди. Супруга меня предупреждала, что добром это не кончится, но я не послушался. Взял конфет, подзатыльников и мы пошли. Я сидел между ними, как буфер. Там, за моей спиной шла война. Они щипались, показывали друг другу кукиши, плевались и говорили шипящим шепотом слова, от которых мне хотелось провалить детей сквозь землю и самому провалиться вслед за ними. Вивальди их интересовал как снег юрского периода, если бы он тогда падал. Но до конца мы досидели. Все стали хлопать и даже устроили оркестру овацию. Начались бисы. Сначала исполнили одну вещь, потом другую. А мы все продолжали хлопать. Не все, конечно. По крайней мере, двое не хлопали. Тут сын стал дергать меня за рукав и кричать сквозь шум аплодисментов - Папа, да прекратите же вы хлопать! Неужели вы не понимаете - если сейчас же не перестать хлопать, то они не уйдут, а исполнят еще что-нибудь.
    Осенью того же года мы отдали их в музыкальную школу.