Вчера перевернул последнюю страницу «Идиота» и теперь им болею. После прочтения романов Федора Михайловича и вообще хочется перекреститься и сказать: «Не приведи, Господи!», а тут… хоть в Швейцарию на лечение, к тому самому Шнейдеру. В хорошем-то романе, от которого удовольствие – написано про разных людей. Читаешь и смеешься. В нужном месте и заплачешь, не без этого. А в «Идиоте» так не получается. Он норовит про тебя написать. Читаешь – и все ты. И Мышкин, и Рогожин, и Лебедев, и даже Настасья Филипповна. Все в тебе мелькает, кружится и хохочет бесовским хохотом. Тут уж не до смеха. И уж роман этот ненавидишь, но оторваться не можешь – вот как написали б на тебя донос, и потом начальник дал бы тебе его почитать. И гадко, и тошно, а читаешь. А коли и не донос, а правда…
Надо бы по порядку все рассказывать, но я, слава Богу, не литературный критик. Обязательств на себя не брал и не собираюсь. Все будет без всякого порядка. Так вот. Герои романа мне показались участниками какого-то диковинного эксперимента. Автор, точно физик, подвешивает в какой-нибудь потенциальной яме на невидимых нитях абсолютно черные тела и давай над ними изгаляться. То сблизит, то удалит, то в жар их бросит, то в холод, а то и ток пропустит. Как говорится – дунет, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет и на…. А сам наблюдает и в тетрадку общую все записывает. Не было у меня такого ощущения, что герои сами по себе живут. Вон Чичиков едет в своей птице-тройке по дороге, а я думаю – куда он теперь завернет? К Манилову или еще куда? Сам завернет, а не Гоголь его заворотит. А про Рогожина или Настасью Филипповну так не получится. Тут думаешь – что им автор прикажет сделать. Какое слово велит молвить. На какой крест он их пошлет. И тебя за ними погонит.
Удивительное дело – весь роман мне показался в каком-то смысле развернутой иллюстрацией к вийоновской балладе истин на изнанку. Мучает – стало быть, любит. А любит – так и зарежет. Непременно зарежет. И рефрен этот, у Вийона, «и лишь влюбленный мыслит здраво» – разве это не о князе Мышкине? Вот мне и кажется, что «Идиот» лишь по ошибке роман девятнадцатого века, а на самом деле принадлежит эпохе Возрождения. Как Дон Кихот Сервантеса.
Многословия, конечно, много. Тут бы, думаешь, сократить, тут урезать, тут сцену и вовсе выкинуть. Здание-то огромное – пристроек в нем множество. Посмотришь со стороны – уродливо и неказисто. А за какой кирпичик ни возьмись – намертво положен. Не выдернешь, чтобы все остальное не разрушить.
Замечательно смешное в романе только одно место – рассказ старика Иволгина о том, как он камер-пажом у Наполеона служил. Вот как в братьях Карамазовых монолог госпожи Хохлаковой. А до того и после – точно другой человек писал. Даже и намека на чувство юмора не имеющий. Но это так, к слову. Это все несущественное. А существенное то, что как книжку-то прочтешь, так и бежать от нее со всех ног хочется. А она за тобой. А ноги ватные и не идут, не бегут. Да и куда от себя убежишь?
P.S. Чуть не забыл. Фраза, последняя фраза Лизаветы Прокофьевны о том, что «…и все это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, все это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия… помяните мое слово, сами увидите!» - так верна, что и вернее не бывает. Мне, чтоб ее понять как должно, полгода во «всей этой загранице» пришлось прожить.
Надо бы по порядку все рассказывать, но я, слава Богу, не литературный критик. Обязательств на себя не брал и не собираюсь. Все будет без всякого порядка. Так вот. Герои романа мне показались участниками какого-то диковинного эксперимента. Автор, точно физик, подвешивает в какой-нибудь потенциальной яме на невидимых нитях абсолютно черные тела и давай над ними изгаляться. То сблизит, то удалит, то в жар их бросит, то в холод, а то и ток пропустит. Как говорится – дунет, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет и на…. А сам наблюдает и в тетрадку общую все записывает. Не было у меня такого ощущения, что герои сами по себе живут. Вон Чичиков едет в своей птице-тройке по дороге, а я думаю – куда он теперь завернет? К Манилову или еще куда? Сам завернет, а не Гоголь его заворотит. А про Рогожина или Настасью Филипповну так не получится. Тут думаешь – что им автор прикажет сделать. Какое слово велит молвить. На какой крест он их пошлет. И тебя за ними погонит.
Удивительное дело – весь роман мне показался в каком-то смысле развернутой иллюстрацией к вийоновской балладе истин на изнанку. Мучает – стало быть, любит. А любит – так и зарежет. Непременно зарежет. И рефрен этот, у Вийона, «и лишь влюбленный мыслит здраво» – разве это не о князе Мышкине? Вот мне и кажется, что «Идиот» лишь по ошибке роман девятнадцатого века, а на самом деле принадлежит эпохе Возрождения. Как Дон Кихот Сервантеса.
Многословия, конечно, много. Тут бы, думаешь, сократить, тут урезать, тут сцену и вовсе выкинуть. Здание-то огромное – пристроек в нем множество. Посмотришь со стороны – уродливо и неказисто. А за какой кирпичик ни возьмись – намертво положен. Не выдернешь, чтобы все остальное не разрушить.
Замечательно смешное в романе только одно место – рассказ старика Иволгина о том, как он камер-пажом у Наполеона служил. Вот как в братьях Карамазовых монолог госпожи Хохлаковой. А до того и после – точно другой человек писал. Даже и намека на чувство юмора не имеющий. Но это так, к слову. Это все несущественное. А существенное то, что как книжку-то прочтешь, так и бежать от нее со всех ног хочется. А она за тобой. А ноги ватные и не идут, не бегут. Да и куда от себя убежишь?
P.S. Чуть не забыл. Фраза, последняя фраза Лизаветы Прокофьевны о том, что «…и все это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, все это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия… помяните мое слово, сами увидите!» - так верна, что и вернее не бывает. Мне, чтоб ее понять как должно, полгода во «всей этой загранице» пришлось прожить.