На станции «Бабушкинская», у самого выхода на улицу, сидит старушка и играет на баяне. Баян большой, а старушка маленькая. Баян даже еще больше, а старушка еще меньше. Ее почти и не видно за баяном. У старушки куртка с капюшоном и между краем капюшона и баяна можно разглядеть только ее глаза. Довольно часто она скашивает их в сторону своей сумки. В эту сумку прохожие бросают деньги. Но она не на деньги смотрит, нет. Она их даже отгребает в сторону, чтобы открылась тетрадка. Такая древняя, пожелтелая тетрадка за две копейки из тех, у которых на обложках гимн пионеров печатали или октябрятскую клятву. А в тетрадке у старушки ноты. Нарисованы кривоватые нотные станы, а на них самые настоящие ноты – диезы, бемоли и все, что там полагается для песни или вальса. Как это всё можно разглядеть в полутьме перехода, да еще и без очков – я не знаю. Но она разглядывает. Листает страницы. Я долго за ней смотрел. У нее несколько тетрадок. Она их открывает по очереди. Сметает набросанные червонцы с нот. Водит скрюченным пальцем по нотам. А вот играет она почему-то только «Подмосковные вечера». И больше ничего.