Michael Baru (synthesizer) wrote,
Michael Baru
synthesizer

Category:
    Сегодня, как и вчера посещал фестиваль малой прозы. Вчера с надеждой, а сегодня потому, что был в списке третьим. Раз обещал – надо выполнять. Перед началом подобных мероприятий всегда испытываю чувство неловкости. Приходишь, садишься где-нибудь в уголке, и начинаешь наблюдать, как наполняется зал. Если он, конечно, наполняется. Входят старушки с пучками на голове и огромными брошками из янтаря или перламутра авторской работы, входят гениальные небритые юноши с рюкзаками, перебивающие запахом пива запах пота, входят замечательно некрасивые девушки, которым только и остается, что любить литературу, входят обтерханные гумберты гумберты пожилые мужчины с портфельчиками и пятнами соли на ботинках, «входит Пушкин в летном шлеме, входит Гоголь в бескозырке, входит Лев Толстой в пижаме…» и ты чувствуешь: да, действительно – «всюду – Ясная Поляна». А потом начинается то, что начинается. Вчера я обогатился фразой «ветер дрочил верхушки сосен», а сегодня «любовь – это кислый запах пупка». Про кислоту в пупке нам открыл лысый старик, с торчащими во все стороны остатками волос. Сначала-то эти остатки лежали себе спокойно, но, по мере чтения, топорщились все больше и больше. Я так думаю, что, если бы не регламент, и старику дали бы почитать еще, то волосы от него улетели бы. И еще он рассказал о том, как одну женщину любят пять мужчин. Своими словами рассказал. А передо мной, на втором ряду, сидела девочка лет тринадцати, которую привела ее ебанутая мама. Но разве мама могла подумать. И не только мама. Я думаю, что и портрету Тургенева в красном углу не могло такого и присниться. И портрет, хоть и был черно-белым, но стал неотличим от цвета угла. И я решил, что на сегодня хватит. И на завтра тоже.
    Все же, находиться в зале, в комнате, на одном гектаре среди собратьев по диагнозу перу довольно неуютно. Кажется, что ты попал сюда по недоразумению, что это они все больны какой-то неприличной болезнью, а ты подхватил ее случайно и еще поправишься. Непременно поправишься. Да просто медсестра-разгильдяйка перепутала анализы. И сейчас все выяснится и тебя снимут с учета в этой дурке. И отпустят на волю, к нормальным живым людям, которые ходят по улицам, смеются, пьют пиво на морозе, и знать не знают ни о какой малой прозе.
     Но хватит о грустном. На фестивале я познакомился с Валерием Прокошиным val_prok, которого до этого знал только виртуально. Его хайку вошли в антологию русских хайку, сенрю и трехстиший. Валера подарил мне свою книжку «Между Пушкиным и Бродским» с замечательными стихами. В тургеневской библиотеке есть кофейня, в которую я и отправился почитать его стихи. Там никого не было, и я сидел один на один с Валериными стихами. Одно стихотворение с удовольствием здесь процитирую.

Паустовский пишет: в Тарусе рай –
Снегири на яблонях, словно штрифель,
А когда идешь в дровяной сарай,
Снег, исписанный воробьиным шрифтом.
Всё крыльцо – в синицах, в щеглах – окно,
На страницах крыши – ворон помарки.
Время движется, как в немом кино,
Под стихи какого-нибудь Петрарки.
Приезжай из горьких своих столиц,
Чтоб увидеть в подлиннике Россию.
Я вчера приручил трех певчих птиц –
Ариадну, Анну, Анастасию.

    И эти строчки я проглотил вместе с чашкой кофе и бутербродом с красной икрой. Даже двумя. Дома, конечно, вкус кофе и бутербродов перебил рюмкой зверобоя, соленым помидором и запеченным в сметане судаком, а вкус стихотворения остался. И, думаю, еще долго не пройдет. Да, вот еще что. Когда я уже выходил из кафе, то у выхода обнаружил стойку с открытками. На одной из открыток было написано «Линор Горалик» snorapp, и был нарисован ее портрет. Не совсем портрет, а что-то вроде дружеского шаржа. А на обратной стороне открытке было ее стихотворение, ради которого стоило пойти и на два фестиваля малой прозы.

Орудие Твое идет домой,
Волочит за руку Орудие Твое,
Орудие твое их ждет, расставив миски,
Орудие Орудью в коридоре едва кивает, отдает пакеты,
Орудие Орудию молчит.
Немного позже, после пива,
Орудие орудию кричит: «Исчадие!»
Орудие встает, швыряет пульт,
Идет в сортир и плачет.
Орудие Твое идет, ложится,
Встает, берет таблетку и ложится.
За стенкою, разбужено, Орудье
Боится, что теперь совсем конец.
Встает, берет медведя и ложится,
Не спит и думает: «Медведь, медведь, медведь».

    И потом я спрятал в карман поглубже эту открытку, вышел на улицу, закурил и пошел в метро. В вагоне метро я стоял над рыжей девушкой, которая безмятежно спала на плече молодого человека в потертой кожаной куртке. В руках она крепко держала полупустую, прозрачную бутылку какой-то бонаквы. От вагонной тряски и от тепла ладоней девушки пузырьки газа тонкой струйкой поднимались к поверхности воды и лопались. В вагоне было так тепло, что я снял кепку и дремал стоя до самой своей станции. Но кепку из рук не выпустил!
Subscribe

  • (no subject)

    Помните, как месяца два тому назад за один день собрали мы деньги на издание краеведческой книги А.С. Савинова по истории города Горбатова -…

  • (no subject)

    Написал я как-то в очерке о Горбатове о том, что по слухам через Горбатов, который находится недалеко от старого переезда через Оку проезжал Пушкин…

  • (no subject)

    Между тем, в февральском номере журнала "Знамя" напечатан мой рассказ о самом маленьком городе Нижегородской губернии.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 106 comments

  • (no subject)

    Помните, как месяца два тому назад за один день собрали мы деньги на издание краеведческой книги А.С. Савинова по истории города Горбатова -…

  • (no subject)

    Написал я как-то в очерке о Горбатове о том, что по слухам через Горбатов, который находится недалеко от старого переезда через Оку проезжал Пушкин…

  • (no subject)

    Между тем, в февральском номере журнала "Знамя" напечатан мой рассказ о самом маленьком городе Нижегородской губернии.