О ПРОВИНЦИАЛЬНЫХ МУЗЕЯХ
Окончание
Как хотите, а мой любимый зал – это быт дворянских усадеб позапрошлого века. Тут тебе и ломберные столики под зеленым сукном, и портреты внушительных предводителей дворянства, тетушек с усиками, дядюшек с пышными бакенбардами, насупленных предков до седьмого колена, стулья из карельской березы с гордо выгнутыми спинками, преогромный дубовый письменный стол с хрустальным письменным прибором, в котором упокоится еще с тильзитским миром захлебнувшаяся чернилами муха. А вот миниатюрная перламутровая коробочка, на крышке которой едва заметен истершийся цветок. В таких коробочках девицы хранили пилюли от меланхолии, романтической бессонницы и учащенного сердцебиения. Дамы же солидные и умудренные житейски, клали туда что-нибудь от несварения желудка. Рядом стоит надтреснутая гарднеровская чашка с пастушкой, которая, на самом деле, была краснощекой Акулиной или Прасковьей, подававшей утром барину кофей в постель до полного изнеможения. В углу дивана лежит в кожаном переплете французский философический роман, которым удобно давить мух, перед тем, как завалиться спать после обеда, стаканчика какой-нибудь вишневой наливки и двух выкуренных трубок…
Здесь бы реке времени и остановится, но она несет свои воды дальше, дальше – к прокламациям, матросским бескозыркам, комиссарским кожанкам и чекистским наганам, расстрельным спискам и революционным знаменам. Что ж тут можно поделать… только и остается, что тихонько, не скрипя половицами и не разбудив вечно спящую музейную старушку, выйти на улицу и пойти пить пиво с такими же праздными мечтателями и бездельниками, как ты сам.
Как хотите, а мой любимый зал – это быт дворянских усадеб позапрошлого века. Тут тебе и ломберные столики под зеленым сукном, и портреты внушительных предводителей дворянства, тетушек с усиками, дядюшек с пышными бакенбардами, насупленных предков до седьмого колена, стулья из карельской березы с гордо выгнутыми спинками, преогромный дубовый письменный стол с хрустальным письменным прибором, в котором упокоится еще с тильзитским миром захлебнувшаяся чернилами муха. А вот миниатюрная перламутровая коробочка, на крышке которой едва заметен истершийся цветок. В таких коробочках девицы хранили пилюли от меланхолии, романтической бессонницы и учащенного сердцебиения. Дамы же солидные и умудренные житейски, клали туда что-нибудь от несварения желудка. Рядом стоит надтреснутая гарднеровская чашка с пастушкой, которая, на самом деле, была краснощекой Акулиной или Прасковьей, подававшей утром барину кофей в постель до полного изнеможения. В углу дивана лежит в кожаном переплете французский философический роман, которым удобно давить мух, перед тем, как завалиться спать после обеда, стаканчика какой-нибудь вишневой наливки и двух выкуренных трубок…
Здесь бы реке времени и остановится, но она несет свои воды дальше, дальше – к прокламациям, матросским бескозыркам, комиссарским кожанкам и чекистским наганам, расстрельным спискам и революционным знаменам. Что ж тут можно поделать… только и остается, что тихонько, не скрипя половицами и не разбудив вечно спящую музейную старушку, выйти на улицу и пойти пить пиво с такими же праздными мечтателями и бездельниками, как ты сам.