Они стояли у химфака МГУ и прощались. Ну, как прощается молодежь – как раз до тех самых пор, пока не настанет пора снова встречаться. Он был в затейливо порванных джинсах, серьгах, бандане и на велосипеде. Велосипед под ним гарцевал. Вздыбливался на заднее колесо, прядал рулем, кусал тормозами за переднее и бешено косил фарой. Но всаднику было не до того – он целовался с дамой своего сердца. А дама… Дама была из московских барышень. В столице бывают такие тонкие, прозрачные барышни, которых и разглядеть-то можно как следует только при дневном свете, да и то по сверкающему колечку в пупке, а уж в сумерках их запросто спутаешь с узорчатыми тенями или туманным ореолом вокруг блуждающих городских огней. На такую дунь – и она растает без следа. Но если эта барышня взмахнет ресницами, то поднимется такой вихрь, что… Одним словом, парня просто носило из стороны в сторону. То он целовал ее справа, то слева, то в ухо, а то в нос. И вдруг, в прощательном порыве он высунул язык и облизал шею, щеку и нос своей избранницы – точно так, как делают собаки, когда встречают хозяев с работы. Барышня на миг опешила, даже отстранилась, потом тщательно отерла ладошкой щеку и нос и вытерла руку о бандану своего Ромео. Тут я должен сказать, что девушка была выше юноши. Даже с учетом того, что он был на велосипеде и немного привставал в стременах на педалях, когда целовался. Потому она и вытерла руку о его голову. То есть, она начала ее вытирать, и вытирала, вытирала… сначала одной рукой, потом обеими, потом прижала бандану вместе с головой к своей левой ключице и… они снова начали прощаться, а я пошел к остановке троллейбуса. Завтра мне опять по делам службы надо быть на химфаке. Посмотрю – небось, еще и не простились.