На днях набрел я в журнале Линор Горалик на прекрасное . Оказывается, проводится конкурс "Детство нации" . И там собирают истории про еврейское детство. Разные им присылают истории – и смешные и печальные. Про детство мне вспоминать не хочется. Плохое, связанное с бытовым антисемитизмом, я не стану вспоминать. Да и нет нужды вспоминать – я ничего никому не забыл. Лучше я вспомню про смешное. Правда, это уже было не в детстве, и даже не в юности. Мне тогда было около тридцати и я работал научным сотрудником… Или это не смешное… Ну, не знаю. Сами решайте. Я тогда изобретал свой первый реактор. Ну, придумать как – это еще полдела, даже четверть. Надо еще вычертить все детали, вплоть до ножек, на которых этот реактор стоит, и потом изготовить. И надо понимать при этом, что начертить сложнее, чем придумать, а изготовить – это просто… сложнее, чем начертить. Особенно в те времена, когда зарплата у слесарей, токарей и фрезеровщиков никак не зависела от… да и вообще им все было… как сказал классик «и кюхельбекерно и тошно». Особенно по утрам. А утро у них было каждый день. Но с рабочими мне повезло. Коллектив у нас, в институтских мастерских, подобрался хороший. Да и спирт у меня, как у химика, был в количествах достаточных для изготовления реактора. Долго ли, коротко ли – а реактор мы сделали. Пролетарии мои его обмыли, потом я его успешно испытал и они его снова обмыли уже испытанный. Подумал я, что неплохо бы оформить авторское свидетельство на изобретение. По-нынешнему говоря – патент. Только за оформление патента ты теперь сам деньги платишь, а тогда государство тебе платило, если конечно признают то, что ты сделал, изобретением. Деньги какие-то несусветные платили – четвертную, кажется. Впрочем, при моей зарплате в сто двадцать без вычетов и это было много. Ждать, однако, этой выплаты надо было еще год или больше. Начальник наших производственных мастерских, Тихоныч, как человек измученный житейским опытом, посоветовал мне оформить сначала рационализаторское предложение – денег можно получить больше и выдадут их быстрее. А уж потом можно и на авторское свидетельство документы подавать. Само собой, в соавторы этого рационализаторского предложения я включил всех моих подельников из мастерский. Мы к тому времени успели подружиться. Пообещал им, что деньги все поровну честно поделим. На том и порешили. Оформил я все бумаги и поехал в патентный отдел нашего института. Мы-то все работали в подмосковном филиале нашего института, а головная контора была в Москве. В патентном отделе тогда работало три человека – один был красивой дамой бальзаковских лет, в павловопосадском платке и красными бусами, второй был не очень красивой дамой неизвестных лет в кофте домашней вязки с огромными пуговицами, а третий был крошечный мужичонка в очках с толстыми стеклами. Не стану называть его настоящей фамилии – пусть он будет Иванов. У него и правда была самая простая русская фамилия и имя, и даже отчество. Вот к нему-то я попал. И стал он меня мурыжить. То документы не так оформлены, то состава преступления никакой рационализации нет, то еще что-нибудь. Раз пять или шесть я к нему ездил. Это теперь смешно вспоминать, когда на этот реактор у меня уж и патенты есть, и статей научных понаписана прорва, и диссертация защищена, а тогда я здорово расстраивался. Еще как вернешься домой, токарь с фрезеровщиком подойдут, посмотрят тебе вопросительно в глаза – где мол, обещанная премия? Что им сказать… только налить грамм по сто пятьдесят. И вот, после пятой или шестой поездки, зашел я к своим ребятам в мастерскую сам, чтобы повиниться и сказать – сил моих больше нет воевать с этим Ивановым. Пришел, подошел к фрезеровщику Славке, позвали мы токаря Толика, закурили и я все им выложил. Славик тогда и говорит… ну, он такое сказал в адрес Иванова, что мы с Толиком покраснели я здесь повторить не решаюсь. А Толик подумал-подумал и говорит: - Вот же их развелось-то… - Кого развелось-то? – переспросил я - Кого-кого, - ответил Толик, - известное дело кого. Евреев. Все теплые места позанимали. Русскому человеку ни проходу, ни продыху не дают. Я стал смеяться и так сильно, что запрокинутой головой ударился о какую-то выступающую часть фрезерного станка. Шишка вспухла мгновенно. В глазах у меня слезы от смеха перемешались со слезами от боли. Стоявший неподалеку Тихоныч, обернулся ко мне и произнес: - Ты бы, Мишка, вместо того, чтобы смеяться здесь, лучше учился бы у них. - У кого? – переспросил я, потирая новенькую шишку, теперь уже у Тихоныча. - Ну не у Толика же со Славкой учиться неразбавленный жрать! У них! Тихоныч со значением поднял вверх свой заскорузлый палец и добавил: - А то так и будешь бегать по патентоведам ванёк-ваньком. А на голове у меня с тех пор маленький шрам остался. Нащупаешь его и смешно.