Чем ближе подъезжаешь к работе, тем лица у всех преисподнее. На Китай-городе или Тургеневской еще туда-сюда – у кого на лице шопинг написан крупными тупыми буквами, у кого девушка в глазах стоит, а то и лежит, у кого просто на синей роже свет клинским сошелся. А вот как на Третьяковской пересядешь, да пойдут мимо разные площади ильича, авиамоторные, да шоссе энтузиастов, так и увидишь, что у тетки в искусственной крокодиловой коже малинового цвета на лице квартальный баланс не сходится, при том, что лицо у нее… А у того плешивого мужика в глазах темно от ржавых канализационных труб и разводных ключей. Хорошо, что зеркала нет и не видно бревна в своем глазу. На улице идет ледяной декабрьский дождь, и все взахлеб бегут по лужам, а здесь, в подземном переходе безлюдно и от зарешеченных светильников идет неживой пар. Только малиновая тетка, плешивый мужик и я стоим вокруг какого-то оборванца, нестерпимо жалобно играющего на флейте то ли гимн Советского Союза, то ли гимн России. Уж мы бросили в засаленную шляпу на полу по червонцу, а все никак не оторвемся от этой его флейты Ротшильда. И хочется крикнуть, спросить с надрывом – Как же так?! Мы ведь совсем другое не думали и уже ни хера не вернуть да и годы идут за днями дни и каждый час нам эти суки вычитают из зарплаты…