ЗАПИСКИ ПОНАЕХАВШЕГО ИЛИ ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО МОСКВЕ ЧАСТЬ 2.2
продолжение
И навстречу мне идет афророссиянин. Самый обычный. В затейливо порванных джинсах и выцветшей бейсболке. Идет, жует тульский пряник и улыбается всей сотней своих белых зубов. Радуется жизни. А чего не радоваться – температура на улице плюс тридцать два. Вот как у него на родине, когда ударят первые африканские заморозки и какой-нибудь гамбийский или сенегальский крестьянин начнет готовить свои дровни, чтобы обновить саванный путь… как вдруг подбегает к нему – не тому, который на дровнях, а тому, который с пряником, молодая москвичка в шортах на босу ногу размера XXL и педикюром по щиколотку. И начинает просить денег. Немного – рублей семь или сколько не жалко. Само собой, заимообразно. А потом она отдаст, как только получит дивиденды с нефтяных акций – так сразу и отдаст. Услышав такую просьбу, афророссиянин так растерялся и засмущался, что стал в одно мгновенье красно-коричневым, точно коммунист связавшийся с национал-патриотами, однако же, достал свой потертый кошелечек и протянул девушке в ладони горсть мелочи. Девушка мгновенно склевала эту мелочь и побежала дальше, искать следующую доверчивую ладонь. Молодой человек тоже пошел дальше вместе со своим пряником, а я остановился и задумался. И одно думал, и другое, и даже третье. Впрочем, ни к какому выводу так и не пришел, разве только к тому, что у нас с американцами конечно много общего, но есть вещи, которых им не понять никогда. Кто бы ни был у них после Буша – Маккейн или даже Обама – все равно не понять. И еще я подумал, что москвички ан масс очень хороши, и исключения лишь подтверждают правило.
***
Шел мимо уличной этажерки с компакт-дисками. Кино продают по сто рублей. Имел неосторожность посмотреть в сторону продавца. Тут же мне предложили помочь с выбором. Я ускорил шаг, а продавец крикнул мне вдогонку: «Брат, возьми! Вот отличное, историческое. Там про мамонтов. Они девушку украли…».
***
Одну букву в названии поменял – и нет ни кожаной тужурки, ни нагана, ни холодной головы с бородкой клинышком, а вместо нее чайный клуб под названием «Железный Феникс». Правда, он все же на Лубянке, в Большом Черкасском переулке. Тихо там, покойно. Как в музее выдают войлочные тапки при входе. Вернее, в каморке, уставленной книжными полками. На полках макулатура всякая, а раньше была китайская поэзия, мадам Блаватская и прочий дзен-буддизм. Но как-то они не прижились. Прижился фэншуй, цигун, разная эзотерика и китайский чай самых разнообразных сортов. От белого до сине-зеленого. Названия у сортов самые экзотические – к примеру, «Два мудреца в китайском тазу» или «Персики моей подружки» и другие, в таком же роде. В самом чайном зале косматый ковер, низенькие столики и подушки. Скрещивай ноги – и сиди, пей чай хоть три часа. Только перед уходом попроси кого-нибудь тебе их разнять. На стенах большие китайские панно. Из тех панно, на которых изображено все – от муравья-крестьянина, до большого корабля, которому и карты в руки. Поначалу показались мне эти панно корейскими, и я даже спросил прехорошенькую официантку – Не корейские ли? – Нет, говорит, не корейские. На них же иероглифы нарисованы.
Впрочем, антураж не весь китайский – есть и картины местных пуантилистов, судя по их виду, приобретенные по случаю и недорого, есть фарфоровая статуэтка девушки в тюбетейке, есть даже веревочные качели, прикрепленные к потолку в центре зала. Почти каждый вечер здесь живая музыка – такая медитативная и такая тихая, что кажется полуживой. Пить чай здесь можно просто, а можно, за отдельные деньги, церемонно. Само собой, что церемонно не означает вынос самовара цыганами с песнями и плясками. Все по-китайски тихо, почтительно с персоналом в китайских косоворотках и кокошниках. Да если и без всякой церемонии, то официантка все равно перед вами на колени встанет, махнет рукавом и из него на столик посыплются чайные принадлежности. А чашки, а чайничек, а ситечко так малы, так малы… Кабы груднички или гномы пили чай, то конечно только этой посудой и пользовались. Чайничек обольют кипятком из китайского термоса изнутри и снаружи многократно, и обмахнут его специальной кисточкой, прежде чем насыплют туда горсточку чайных листьев и заварят. А еще дадут вам понюхать сухой чай. И после того, как заварят, и выльют, как говаривала одна моя знакомая еще в советское время, чай первого созыва, дадут вам понюхать из-под него пустую чашечку с наперсток величиной, и спросят: - Чувствуете, как запах чая на ваших глазах становится все слаще и слаще? И действительно –если раньше пахло просто распаренным веником, то потом стало пахнуть сладким распаренным веником чувствуешь. После того дадут попробовать и сам чай, но уже второго созыва. Буквально полглотка – больше в чайный наперсток не помещается. Потом официантка прекратит дозволенные речи, поднимется с колен, оставив тебе китайский термос с московским кипятком и уйдет. А уж ты доливай каждый раз по тридцать капель в этот чайничек и пей. Справедливости ради, надо сказать, что вода в московском кипятке не московская, а из Пушкина. Не того, который выпьем с горя где же кружка, а из подмосковного города. Есть там ключ почти Кастальский с прозрачной и вкусной водой. Вот ее-то и употребляют для заварки. Да, чуть не забыл. Кроме чаев в меню и нет ничего. Хоть чашки грызи. Курить тоже нельзя. Звонить по мобильному телефону и жаловаться на совершенно пустой чай не рекомендуется, да и сам не захочешь. Люди вокруг сидят. Наслаждаются чаем, думают что-то китайское, возвышенное, а некоторые от полноты чувств и щурятся.
Сидишь, значит, ты, подливаешь, наслаждаешься ароматом, пьешь и неотступно думаешь, что за эти деньги мог бы в каких-нибудь Кимрах или Луховицах и самовар, и пряников, и колбасы чайной, и водки рюмку, и даже ущипнуть монументальную официантку за живое… И был бы, дурак, при полном своем удовольствии… Но – нет. На то и столица, чтоб проникнуться тонким, изысканным и философским.
***
Рифма «рюмочная – сумеречно» мне нравится. Пусть кто-нибудь скажет, что она не свежа и не оригинальна. В рюмочной «Второе дыхание», что в Пятницком переулке, сумеречно. То ли от табачного дыма, то ли от кухонного чада, то ли от второго дыхания. Ступенек вниз немного – четыре или пять. Столики покрыты нержавейкой – сигаретой не прожжешь, да и нет нужды. На столах стоят пепельницы, в девичестве – жестяные пивные банки. Края у пепельниц надрезаны и красиво загнуты в виде лепестков. Так и представляется, что сидит долгими зимними вечерами в подсобке грузчик, поет заунывные грузчицкие песни и фигурно вырезает из банок пепельницы, вкладывая в них всю нерастраченную тягу к прекрасному. Бутерброды с колбасой и сыром тонкие-тонкие. Если дохнуть на них посильнее – улетят с картонной тарелки. Потому все дышат аккуратно, прикрывая рот ладонью после того как. Вот стоит мужик – он взял двести посольской и столько же томатного сока. Стоит – в каждой руке по стакану, и смотрит на них с выраженьем надежды и муки. Решает, с которого стакана начать. Рядом трое. Уже все разлито по стаканам, уже рот пересох предвкушением, уже кадык дернулся вверх, точно передергиваемый затвор, уже… и тут кто-то вспоминает про закуску. Не алкаши же в конце концов, чтобы без закуски. Из кармана достается палочка твикса, вылущивается из надорванной обертки, тщательно обдувается от табачных крошек и разламывается на три части… Нет, не так. Не разламывается. Хозяин твикса протягивает палочку товарищам и каждый культурно и вежливо отламывает от нее по кусочку, маленькому, как конфетка, родившаяся семимесячной. Вот теперь – можно. Чокнутся, выпьют, вздохнут глубоко, посмотрят каждый на свой твикс и снова разольют. За столиком у стены пьют пиво с газетой. Говорят о политике. Судя по выражениям – реально оценивают обстановку, не питают иллюзий. Посетителей мало. Девушка за стойкой смотрит на часы – до закрытия еще битый, точно мужик у входа, час.
***
Возле станции метро «Ленинский проспект», женщина, одетая красиво, даже стильно, кричала в мобильный телефон :
- Да как ты мог подумать? Как у тебя язык повернулся такое сказать?! И кому ты поверил - этой… Идиот, это не я выпила твое пиво! Не я! Можешь ты это понять?
***
Вот раньше были дураки. И дуры были. В том смысле, что шуты. К примеру, на Пречистенке, у графини Орловой жила известная всей Москве дура Матрешка. Летом сидела она у ограды барской усадьбы, наряженная в старое графское бальное платье, на голове чудовищной красоты пук страусиных перьев, нарумяненная с головы до ног, с бровями, подведенными до ушей, и заговаривала с проходящими и проезжающими. Резала им правду-матку в глаза. Случилось как-то раз проезжать по Пречистенке Александру Первому. Увидала его Матрешка и закричала на чистом французском языке – Бонжур, мон шер! Император заинтересовался и послал адьютанта узнать – кто это его так запросто приветствует. Матрешка и отрапортовала на всю Пречистенку – Я – орловская дура Матрешка. И что же? Александр Павлович пожаловал дуре сто рублей на румяна. Прокатись нынче по Пречистенке… И не то, чтобы дураков или дур у нас стало меньше – совсем наоборот. Но не сидят они у оград особняков, банков и иных контор. Не режут правду-матку. А зря. Отчего бы иному нынешнему вельможе не завести себе такого? Нанять, скажем, какого-нибудь отставного депутата, обрядить его в ненужный пиджак от Гуччи, насурьмить брови и с Богом – пусть правду-матку… Проезжает мимо Государь – и ему крикнуть – Превед, Медвед! И тотчас же выложить все про коррупцию, социальную несправедливость и прочую дедовщину. А на вопрос охраны – Кто таков и почему до сих не в Матросской Тишине, храбро отвечать – Я – олигархов дурак Депуташка. Или министров. Или прокуроров. Тут ему наш отец и подарит сто долларов на румяна. И все в выигрыше. И общество, устами дурака выкрикнувшее правду, и Государь, ее наконец узнавший, и сам дурак. Депутата, хоть и отставного, хлебом не корми – дай нарумяниться, да приукраситься. Не то, чтоб они были… а все таки. Такая работа любого мужика превратит… да в кого угодно, только не в мужика.
***
В вагоне напротив меня сидел молодой человек – косая сажень в плечах, обритый наголо, в черной футболке с красными готическими письменами, с серьгами в ушах, в модных кроссовках с белыми шнурками толщиною в палец, зашнурованными таким хитрым образом, что ноги кажутся опухшими, и сосредоточенно читал книгу «Блаженные Санкт-Петербурга».
***
Сломался лифт. Поднимаюсь к себе, на восьмой этаж, пешком, попутно читая надписи на стенах. Неизвестный Саша пишет неизвестной Анне: "Анечка, я с ума по тебе схожу. Сука ты голожопая". И под этой надписью с превеликим тщанием нарисовано все то, что не дает покоя Саше. Вспомнились мне по этому случаю известные стихи Катулла: "И ненавижу ее и люблю. Это чувство двойное. Боги, зачем я люблю? И ненавижу зачем!". И я задумался - а каков был первоначальный вариант этого стихотворения? Не было ли в рукописи иллюстрации, сделанной Катуллом…
***
Вчера утром захожу на станцию метро Шоссе Энтузиастов. Там в самом конце зала есть большой барельеф. Из стены выступают гранитные обрывки цепей, кандалы, обломки корон и куски рук. Какие-то коленно-локтевые суставы циклопические, скрюченные пальцы и один огромный кулак торчит. И все это с трупно-люминесцентной подсветкой, но без траурного марша.
Про этот Кулак Энтузиаста ходили в свое время разные слухи. Году, эдак в восемьдесят девятом, когда только стали расцветать у нас махровым цветом самые различные кооперативы, присели под кулаком на минуточку двое сотрудников одного из райкомов комсомола обменяться накладными на партию переходящих красных знамен… Скорая приехала – а они уж и не дышат. Еле потом накладные вытащили из окоченевших пальцев. Через года два или три был случай, когда под Кулаком Энтузиаста нашли пустую картонную коробку из-под ксерокса полную уж не помню чего и рядом с ней мокрое место. Или два. И больше – ничего. Потом к кулаку приезжала следственная бригада, фотографировали все вокруг вплоть до швабры станционной уборщицы, но дело, судя по всему, так ничем и не кончилось. Приходил и шустрый репортер с портативным диктофоном. Он тоже ушел несолоно хлебавши – свидетелей происшествий не нашлось даже за вознаграждение, а сам кулак молчал, точно каменный, хотя и подносили к нему диктофон не раз и не два. Впрочем, по результатам журналистского вынюхивания тиснул-таки щелкопер статейку то ли в газете «Завтра», то ли в «Московском Эзотерическом Еженедельнике». Но и в статье ничего толком разобрать нельзя было – происки ли это призрака коммунизма или действия высших, тайных сил. Публикация, однако, была уснащена фотографией полуголой девицы, из чего можно заключить… да ничего нельзя из этого вывести. Фотографиями полуголых девиц у нас могут оживлять даже прогноз погоды.
С тех самых пор и не сидит никто под этим кулаком. Да и вообще на этой станции никогда не встретишь ни юношей, ни девушек, поджидающих свою половину. Никто никому не назначает встреч – все, как приедут, норовят побыстрее выбежать из вагонов и покинуть станцию. Даже и скамеечек нет ни одной.
Я обычно даже не оборачиваюсь на этот барельеф. Кому сейчас легко-то... А тут вдруг оглянулся. Смотрю - сидит на мраморной ступенечке у барельефа миниатюрное существо вроде русалки-подростка, только не с рыбьим хвостом, а с длинными, стройными ногами. А во всем остальном – русалка. И волосы длинные, и смотрит натурально русалкой, и правой рукой точно русалка какие-то волны в воздухе изображает, а левой как русалка по мобильному телефону разговаривает. В синем облегающем платьице и маленькой шляпке из синей соломки, на которой приколот большой белый цветок. Аккурат под этим дамокловым кулаком и сидит. Вот, думаю, бесстрашная молодежь. Хоть кулак им на голове теши. И уж было рванулся к девушке, чтобы предупредить и познакомиться уберечь… Только вижу - в кулаке зажат большой букет белых роз… И пошел я куда и собирался – на работу.
Ну, насчет белых роз я, может, и приврал. Не розы были, а красные гвоздики – кулак-то пролетарский. Но ведь и не обрывки цепей с кандалами.
***
Вот раньше были театры. В начале позапрошлого века в Москве имела большой успех крепостная труппа помещика Столыпина. Дисциплина там была… Нынешним режиссерам такая только снится. И то не всякий день, а по праздникам. Провинившихся актеров секли прямо на сцене. Впрочем, не одни режиссеры об том сны видят. Но мы о другом – о театрах. В столыпинском театре, по отзывам современников «комедь ломали превосходно». Особенно удавалась труппе пьеса «Нина, или Сумасшествие от любви». А. М. Тургенев, ротмистр лейб-гвардии и завзятый театрал, и через много лет не мог забыть о том, что главная героиня «была ростом немного поменьше флангового гвардейского гренадера и умела вскрикивать так, что зрительниц охватывала нервная дрожь от испуга». А нынешние… Где гренадерские стати? Где вскрик?… Ну, положим, вскрикнуть еще смогут. Но где найти такую публику, еще и прекрасного полу, чтоб нервно задрожала от испуга? Задрожишь их – как же! Раньше молодой человек, собираясь с девушкой в театр, сомнений не имел – задрожит. Потому и вел. И в полутьме ложи какого-нибудь бельэтажа можно было обмахивать, обмахивать ее веером, подносить к прелестному носику флакончик с нюхательной солью, а то и расшнуровать что-нибудь ненароком. Теперь везде кондиционеры, шнуровки у барышень только на кроссовках, а нюхают они сами и такое… И главное – кто теперь сходит с ума от любви? От банковских счетов, от мерседесов, от нефтяных месторождений, от налоговых инспекторов, от черта в ступе – сходят, но от любви… Спрашивается, при такой-то обстановке в зрительном зале, – что можно сделать на сцене?..
***
Еду на работу, а рядом старушка сидит и читает большую глянцевую, аж глаза слепит, книжку с названием «Леди Диана и Камилла Паркер Боулз». – Вот, - думаю, - как же там все было у них затейливо… Приходит Чарльз под утро домой – понятное дело, задержался на совещании в министерстве или, там, адмиралтействе. Ну, и пробирается тихо, как мышь, к себе в спальню горничной. Скрипнул нечаянно дверцей холодильника – у них во дворце все холодильники-то антикварные – лет по триста им, ну и скрипят ужасно. И тут – раз! – Где был, подлец? У Милки своей был?! Диана, когда они ругались, Милкой ее называла. Еще и фамилию ее никогда не произносила как Боулз – только Боллз. И давай в стену коллекционным веджвудским фарфором кидаться… На следующее утро бежит свекрови жаловаться – Знаете, мама, с кем вашего сына вчера видели? Знаете?! А свекровь ничего ей не ответит. Промолчит и все. Только подумает – Ведь не зятя же видели, а сына…
***
- У вас медведи с чем?
- Ни с чем. Это коровы.
- А коровы…
- Ни с чем. Это…
- Не коровы?
- Женщина, вы меня не путайте! Я здесь на солнце стою! Это коровы ни с чем. Пустых брать будете?
- Да хоть на луне стойте. Нечего мне здесь хамить! Я ребенку беру. Взвесьте мне одну корову… Две взвесьте!
- Митенька! Митенька! Ты хотел медведя – на! Попробуй мне только не сожрать эту корову целиком! Я запихну ее тебе не знаю куда. После обеда получишь вторую и ее…
***
Оказывается, в конце четырнадцатого века москвичи решили построить укрепления вокруг посада. В некотором роде это был пилотный вариант китайгородской стены. Приступили к делу с большим рвением. Начали копать ров и, по словам летописца «много хором разметаша», но… дело не пошло. Бог его знает почему – может, копали зимой, и земля была слишком тверда, может, не смогли договориться о том, как строить – вдоль или поперек, а может, и просто не приехало в тот год в столицу никого из предков тех, кто сегодня ее перекапывает. В результате «не учиниша ничто же, ничего не доспеша». Но традиция… Через шестьсот с небольшим лет решили, что «мы наш, мы новый мир построим» и тоже «много хором разметаша». К несчастью, пошли дальше и такое «учиниша»… Впрочем, и на этом пути «ничего не доспеша».
***
Давным давно, лет четыреста назад, в Кремле были часы не только на Спасских воротах, но и еще на двух других – Троицких и Тайницких. Может, они и сейчас там есть, но я про это ничего не знаю. Ну, да речь не о часах – о часовщиках. Спасские часовщики считали себя самыми главными и кидали понты так далеко… Короче говоря, до часовщиков Троицких и Тайницких ворот эти понты долетали. И начинались меж ними разборки. Спасские цедили сквозь зубы:
- И вообще у вас стрелки гнутые. И показывают все время на запад.
- А у вас вообще все на полшестого, - отвечали Троицкие и Тайницкие.
- Да ладно брехать-то… У кого часы за час два часа пробегают?
- Зато экономия. И домой не тащим как некоторые. Кто на прошлой неделе унес для своих личных ходиков сорок государевых минут? Кто?!
- Стрелец в кожаном пальто! А где двуглавая кукушка от Троицких башенных ходиков? Ее, между прочим, аглицкий мастер на заказ делал. Несметные деньги ему плачены. Да она и в избу-то не влезает, дурачье! За версту клювы торчат.
- А мы вот сейчас кое-кому ребра-то часовой отверткой пересчитаем… Евстафий! Николка! Тащите отвертку…
И так они препирались, что дело доходило до драк и даже до суда. Между прочим, даже судебные дела сохранились в кремлевских средневековых архивах. Сейчас-то все по-другому. Внутри всех часов стоит китайский механизм и китайская батарейка. Огромная китайская батарейка для башенных часов. Часы идут в ногу. Никто не отстает и не спешит. Никто не ругается, не бегает сломя голову по крутым башенным лестницам с двухведерной масленкой для смазки чугунных шестеренок и пудовой часовой отверткой. Одним словом – тоска…
***
Вот раньше были зрелища. Зайдешь в какой-нибудь балаган, а там тебе задешево покажут бородатую женщину или заграничную сирену или нашу, отечественную русалку, пойманную возле Калязина и знающую слова рыбаков – те, заветные, которые они говорят, когда сеть зацепится корягу. Хочешь – женщину за бороду дергай, а хочешь – русалку покорми с руки пескариками, которые тут же по копеечке продаются. А не то – пой с сиреной дуэтом. Где теперь эти балаганы… Раньше ходили на аэропланы смотреть. Они тогда летали не для прибыли, а для красоты. Теперь тоже смотрят, но с мечтой улететь отсюда к чертовой матери. Конечно, теперь все покажут по телевизору – только смотри. А охота потрогать. Еще господа в экипажах выезжали на прогулки. Лошади с позолоченными бляхами и разноцветными кистями, толстые кучера и форейторы в немецких кафтанах, в напудренных париках с косами, в которые были вплетены разноцветные ленты. На запятках егерь в шляпе с большим зеленым пером стоял и араб в чалме. А теперь господа на своих мерседесах в пробках стоят. И у кучеров не то, что парики с косами, а даже и вовсе затылки бритые. Да из украшений только очки черные и телефон мобильный. Что уж про запятки говорить – едет джип с охраной и в нем стекла затемненные. И на ком там чалма, а кто в шляпе с пером – сам прокурор не разберет. А звериные травли? Когда медведя или волка собаками травили. Вот была потеха… Нынче какие уж травли… Окружат милиционеры карманами какого-нибудь бедолагу из Таджикистана или Молдавии и давай… Ну какой же из него волк?! Тем более медведь… Но это мы все о простонародных зрелищах говорили, а возьмем культурные. К примеру, балет. Лет двести назад у каждого уважающего себя князя или графа был свой балет. Такие пастухи и пастушки были – просто персики со взбитыми сливками. Смотришь и так облизываешься, что язык на плече. Вот у князя Юсупова был кордебалет. Феерия, а не кордебалет. Особливо когда его сиятельство знак им особый подаст – так сейчас же пастушки его крепостные одежды свои балетные скинут и давай выплясывать а ля натюрель. Мужские зрители от восторга просто вне себя были. Понимали в прекрасном – что и говорить. Вот у кого теперь балет свой есть? То-то и оно. Купят какую-нибудь футбольную команду… А толку от нее? Ну, скинут они на поле по свистку из ложи свои майки с трусами и что? Это феерия? Это восторг?! Тьфу на них. И только цыгане как тогда нам гадали, так и сейчас гадают. И гадать будут, пока мы им ручку золотим. Мы золотим им, золотим – уж до ушей и зубов дозолотили. А им все мало. Или ручек у них больше становится или мы как были…
***
На Введенском кладбище увидел могилу человека по фамилии Здоровяк. Сначала подумал – вот, даже с такой фамилией люди умирают, а уж нам-то… Потом еще подумал… Как он жил с такой фамилией? В детстве шел в какую-нибудь музыкальную школу – маленький, худой, в очках с толстыми стеклами, со скрипкой в тяжелом футляре, а во дворе мальчишки в футбол играют и кричат ему обидное. Но он все равно идет. И потом, когда уже совсем больной и старый ходил по врачам… Какой же врач удержится от того, чтобы не скаламбурить? А он терпел, только горько улыбался. И фамилию не изменил. Мог бы взять фамилию жены, к примеру. Она лежит рядом с ним и тоже – Здоровяк.
***
Удивительное дело – еще в семнадцатом веке в обычае у москвичей было ритуальное омовение рук и подметание жилища после общения с иностранцами. Прошло каких-нибудь триста с лишним лет и мы уже моем руки и тщательно подметаем свои жилища перед встречей с ними. Неизменно только одно – встречи с иностранцами много способствуют к чистоте наших рук и жилищ. Кстати сказать, иностранцы тоже ведут себя непоследовательно – раньше обижались, что мы моем и подметаем после, а теперь недовольны, если не моем и не подметаем до. Черт их разберет, басурман этих.
***
Ехал в метро и читал книгу о допотопной, допожарной Москве. И была она тогда всероссийской ярмаркой невест. Из всех ближних, а то и дальних губерний свозили их в столицу в надежде удачно выдать замуж. Женихи так и роились вокруг них. Поручики разные, секунд-майоры, титулярные советники… Кто имение промотал, кто в карты проигрался – каждый хотел поправить свое материальное положение удачной женитьбой… Поднял я глаза от книги – а в вагоне метро от невест рябит в глазах. А на улицу выйди, а зайди в модный магазин… И не то, чтобы товар какой лежалый и дебелый – совсем наоборот. Отменного качества товар. Как говорится – с одной знакомься, на другую глаз положи, а третьей только… тотчас и откусит по локоть. И откуда их столько? Неужто с тех пор так и не составили себе удачных партий? И то сказать – кто теперь думает отдавать карточные долги? Титулярные советники теперь не проматывают имений, а пристраиваются в какой-нибудь неприметной канцелярии и сами через год-два, такое имение отхватят, что прокуратура только диву дается от зависти. Потом поедут в какой-нибудь провинциальный Ярославль или Петербург и купят себе невест – хочешь с жилплощадью, а хочешь без нее, на вывод, как Павел Иванович мертвых душ, хочешь простых ярославских ядреных хохотушек в обтягивающих штанах со стразами, а хочешь непростых, петербургских тонких и культурных в серебряных кольцах штучной работы и с тремя шкафами книг по истории и архитектуре. Там, в провинции, их хоть в розницу, хоть оптом бери – цены куда как ниже столичных. На поручиков и секунд-майоров тоже никакой надежды нет. Секунд-майоры – мужчины уж не первой молодости. Им невеста нужна из коренных москвичек с квартирой в элитном доме, чтобы потом, немедля выйти в отставку и зажить в свое удовольствие, не работая сутки через трое в каком-нибудь частном охранном предприятии или пожарной инспекции. Что же до поручиков, корнетов и прочих прапорщиков… Этим, пока хватает жалованья на водку с пивом, мысль о женитьбе, детишках и прочих радостях семейной жизни если и приходит в голову, то только в похмельную. И усугубляет ее (головы) боль. Вот так и бродят с тех самых пор невесты по столице неприкаянные – то по улицам пройдутся, то в магазин зайдут, а то в метро спустятся… Женюсь, где ты?
***
Москва стала городом настолько богатым, что даже собаки-попрошайки, живущие возле станций метро, не берут подаяние куском колбасы или чебурека – только деньгами, причем ассигнациями. Железную мелочь, им, видите ли, неудобно брать на лапу. Да и зубами ее толком не прижмешь. Еще проглотишь ненароком. Хотя… может, собаки просто чувствуют, из чего сделан этот самый чебурек или колбаса…
***
У входа в метро сидели две торговки. Одна, совсем старушка, продавала зеленый лук, паленые с виду соленые огурцы и молоко в двухлитровых пивных бутылках. Вторая – молодая и упитанная женщина лет тридцати, предлагала уставшим и нахмуренным к концу рабочего дня прохожим игрушки. Вернее одну – ярко-красную лягушку, умеющую пускать мыльные пузыри. Окунешь лягушку в мыльный раствор, потом достанешь, нажмешь на какую-то кнопочку, и ее тошнит мыльными пузырями во все стороны. При этом лягушка еще и сверкает глазами-лампочками. Вот игрушечная торговка и пускала эти пузыри, но с таким унылым выражением лица, точно она уже утонула и эти пузыри – прощальные. И вдруг ей понадобилось отойти. Она попросила луково-молочную старушку присматривать за своим товаром и вручила ей генератор мыльных пузырей. И старушка стала нажимать на кнопочку. Пузыри старушки оказались веселыми и разноцветными. Она направляла лягушку на прохожих, на бутылки с молоком, на все, что видело ее око за толстым и мутным стеклом очков, и что не доставал давно выпавший зуб. Даже пластмассовая лягушка растянула рот до ушей в улыбке и… тут вернулась игрушечная торговка. Прохожие снова нахмурились, лягушку затошнило, и я вошел в вестибюль метро.
***
На Сухаревской видел плешивого негра. Очень удобно, кстати. Никаких тебе розовых отсветов. Оно все темное, немаркое. Вроде как подмели или протерли немного неаккуратно. Иногда, правда бликует, но это, если вертеть головой. Плохо только когда блондин.
***
Часа в три или в половине четвертого, сидел я за компьютером в своем кабинете и работал в поте лица чай с шоколадными пряниками. Ничего не предвещало. Вдруг чувствую – что-то упало. Легкое. Буквально из меня. Нагибаюсь под стол и точно – маленькая черная пластмассовая деталька. у ног лежит. Вот, - думаю, - дожился. Еще и пенсию не выработал, а уже. По частям. Это сегодня она маленькая, черная и пластмассовая – а завтра? Большая, белая и… Страшно подумать. Кинулся я искать – откуда она могла выпасть. Ощупался с ног до головы. Ничего не нашел, кроме щекотки. В монитор себя всего осмотрел. Там все на месте. Даже корзину осмотрел. Восстановил все файлы… ничего. А деталька лежит. Маленькая и пластмассовая. Может она нужная в организме. Понятное дело, это не гайка. Тем более не болт. Ничего на ней не висит и ничего ей не прикручено и даст Бог, ничего не отвалится. Но если механизм более тонкий? Если последствия скажутся не сей минут? Мало ли что… Уж какая там работа, когда пряник в горло не лезет. Два часа искал, а потом оказалось, что это заглушка от ножки стула отвалилась. Конечно, стул – это не конь. Да и я не полководец. А мог бы… Впрочем, сейчас не время полководцев. Приличной шашки или там бурки с папахой днем с огнем не сыщешь. Не говоря о коне. Одни стулья в продаже. Да и от тех части отваливаются.
***
Рассматривал репродукции разных великих итальянцев, голландцев и думал - совсем у нас утрачено искусство парадных портретов. Взять хотя бы меня – буквально не в чем позировать. Ни шпаги, ни коня. Не говоря об орденах и лентах. Элементарных шпор – и тех нет. Ну, кроме пяточных. Из отложения солей. А если бы и были… Как их привязать к кроссовкам… И потом на коня еще нужно влезть. Но даже если и не на коне – если в кресле? С древними фолиантами, свитками и чертежами. Циркулем каким-нибудь. С глобусом Москвы на письменном столе. Где взять нужное выражение лица… Даже занять на время не у кого. Можно, конечно, и не в кресле. К примеру, на борту собственного судна. Играют волны, ветер свищет, и доктор на заднем плане медсестры такое себе позволяет…
***
В сувенирном ларьке, в Новых Черемушках, углядел часы электронные. На циферблате – Тайная Вечеря. С подсветкой. Переливается все. И стрелки из Иисуса растут. То на Петра покажут, то на Иоанна, а то на Иуду. До Иуды только минутная достает. Но быстро проходит. И на всем этом ценничек, а нем написано «Религия с часами». Там и еще было разное, религиозное типа. Был «Ангел мини с крест.» и «Ангел мини на обл. с птич.». Голубок и, правда, был. Сидел на невыносимо розовом ангеле. И две матрешки были. У одной на животе был нарисован Храм Христа Спасителя, а у другой собор Василия Блаженного. И обе эти матрешки были не просто так, а шкатулки.
***
Поздней весной, когда зацветают акации и яблони возле объединения «Агат», когда нежно зеленеют липы и тополя рядом с огромным зданием таможенного комитета, когда газоны усеивают неистребимые одуванчики, когда небо голубеет так по-детски и так наивно – кажется, что и само Шайсе Энтузиастов на какое-то время приобретает человеческий облик. И мечтается, что в таможне работают не хапуги и взяточники, а Верещагины, которым за державу обидно, что объединение «Агат» занимается не… и все в лунную пыль от Урала до Гибралтара, а изготовлением женских украшений из агатов и других поделочных камней. Но… все это ненадолго. Акации и яблони быстро отцветают, одуванчики безжалостно скашивают газонокосилками, листва на липах и тополях покрывается черной пылью и копотью, и в таможенном комитете все возвращается на свои порочные круги…
***
Вчера смотрел пасхальную службу. Не всю, но местами. Путин и Медведев стояли рядом точно голубки. Умильные и просветленные. Почему-то захотелось им сказать: «Молодые – обменяйтесь кольцами».
А еще развеселил журналист, освещавший ход службы. Угораздило его ляпнуть – «коллектив монастыря». Вспомнился мне по этому поводу анекдот о том, что можно вывести девушку из деревни, но… нельзя вывести советский союз из журналиста.
***
Сам-то я не видал, но мне товарищ рассказывал, а ему доверять можно – у него дальнозоркость. Ехал он как-то из Санкт-Петербурга в Москву. Вечером они с попутчиками по купе так напились чаю, что проснулся он ночью от страшной жажды. Выглянул в окно – а там какой-то Нижний Волочек или Верхний. Темно – ни зги не видать. Только фонарь с катарактой на всю лампу раскачивается под порывами вьюги. Под фонарем палатка или ларек. А на палатке или ларьке написано – «Шауверма». И тут мой товарищ понял – граница! По бордюру или поребрику брела полусонная ворона или галка, держа в клюве то ли кусок батона, то ли булки хлеба. Из темноты справа вдруг показался пограничник – худой, в потертом пальто, очках и с огромным томом Достоевского под мышкой. Кто показался из темноты слева, товарищ заметить не успел, поскольку был разбужен стуком в дверь купе и толстым голосом проводника: – Просыпаемся, просыпаемся! Подъезжаем к Маскве! Масква… Масква… Меняем питерские деньги на московские по курсу три к одному…
***
Зашел на Северный рынок в рассуждении купить мяса и водки овощей для приготовления борща. В одном из ларьков, на верхней полке, были красиво, амфитеатром, расставлены бутылки с уксусом и постным маслом. Слева – уксус, а справа – масло. В центре, между бутылками, стоял белый фарфоровый бюстик Иисуса Христа. Его терновый венец был синим, с золотой каемкой. Под бюстом, на табуретке сидела усталая продавщица с постным, даже уксусным выражением лица и меланхолически жевала огромный бутерброд со свиной грудинкой.
***
Уплатив членские взносы в союзе писателей Москвы, я шел по Большой Никитской и набрел на «Литературное кафе». Дай, - думаю, - зайду. Не то, чтобы мне захотелось съесть какой-нибудь эскалоп или выпить водки в обществе литераторов, а просто так – пописать. И зашел. У них там две кабинки, разделенные тонкой, почти японской перегородкой. И в тот момент, когда я почти уже, но еще не… за перегородкой раздался мужской голос – хриплый, усталый, даже изнемогающий:
- Не кричи так. Ну, я прошу тебя – не кричи. Руки я могу целовать. Хоть три. К вечеру могу. Еще… я не… Хрен…
И тут все потонуло в шуме и грохоте спускаемой воды.
Есть в кафе я так и не стал. Купил себе булку с сосиской в ларьке возле метро «Баррикадная». Там и выбор большой – хочешь с кетчупом или горчицей, или майонезом. Сосиски только тонковаты. У продавщицы в ларьке пальцы были толще.
Рядом с ларьком, на тротуаре, сидел под мелким дождичком человек и просил подаяния. Человек весь был темный, цвета «мокрый асфальт». Выделялась на нем только большая и белая борода. В ушах у нищего были наушники, а в руках он держал плеер и сосредоточенно нажимал и нажимал на нем какую-то кнопку. Христарадничал он на билет. Так было написано на картонке. Мне показалось, что человек поставил эту картонку просто так, чтобы быть как все. Мы все. Только мы суетимся, хотим заработать на этот билет, а он просит. И ни у нас, ни у него этого билета никогда не будет. Да и некуда нам ехать. В коробке перед нищим лежала пара мятых сигарет и крышка от пивной бутылки.
продолжение следует
И навстречу мне идет афророссиянин. Самый обычный. В затейливо порванных джинсах и выцветшей бейсболке. Идет, жует тульский пряник и улыбается всей сотней своих белых зубов. Радуется жизни. А чего не радоваться – температура на улице плюс тридцать два. Вот как у него на родине, когда ударят первые африканские заморозки и какой-нибудь гамбийский или сенегальский крестьянин начнет готовить свои дровни, чтобы обновить саванный путь… как вдруг подбегает к нему – не тому, который на дровнях, а тому, который с пряником, молодая москвичка в шортах на босу ногу размера XXL и педикюром по щиколотку. И начинает просить денег. Немного – рублей семь или сколько не жалко. Само собой, заимообразно. А потом она отдаст, как только получит дивиденды с нефтяных акций – так сразу и отдаст. Услышав такую просьбу, афророссиянин так растерялся и засмущался, что стал в одно мгновенье красно-коричневым, точно коммунист связавшийся с национал-патриотами, однако же, достал свой потертый кошелечек и протянул девушке в ладони горсть мелочи. Девушка мгновенно склевала эту мелочь и побежала дальше, искать следующую доверчивую ладонь. Молодой человек тоже пошел дальше вместе со своим пряником, а я остановился и задумался. И одно думал, и другое, и даже третье. Впрочем, ни к какому выводу так и не пришел, разве только к тому, что у нас с американцами конечно много общего, но есть вещи, которых им не понять никогда. Кто бы ни был у них после Буша – Маккейн или даже Обама – все равно не понять. И еще я подумал, что москвички ан масс очень хороши, и исключения лишь подтверждают правило.
***
Шел мимо уличной этажерки с компакт-дисками. Кино продают по сто рублей. Имел неосторожность посмотреть в сторону продавца. Тут же мне предложили помочь с выбором. Я ускорил шаг, а продавец крикнул мне вдогонку: «Брат, возьми! Вот отличное, историческое. Там про мамонтов. Они девушку украли…».
***
Одну букву в названии поменял – и нет ни кожаной тужурки, ни нагана, ни холодной головы с бородкой клинышком, а вместо нее чайный клуб под названием «Железный Феникс». Правда, он все же на Лубянке, в Большом Черкасском переулке. Тихо там, покойно. Как в музее выдают войлочные тапки при входе. Вернее, в каморке, уставленной книжными полками. На полках макулатура всякая, а раньше была китайская поэзия, мадам Блаватская и прочий дзен-буддизм. Но как-то они не прижились. Прижился фэншуй, цигун, разная эзотерика и китайский чай самых разнообразных сортов. От белого до сине-зеленого. Названия у сортов самые экзотические – к примеру, «Два мудреца в китайском тазу» или «Персики моей подружки» и другие, в таком же роде. В самом чайном зале косматый ковер, низенькие столики и подушки. Скрещивай ноги – и сиди, пей чай хоть три часа. Только перед уходом попроси кого-нибудь тебе их разнять. На стенах большие китайские панно. Из тех панно, на которых изображено все – от муравья-крестьянина, до большого корабля, которому и карты в руки. Поначалу показались мне эти панно корейскими, и я даже спросил прехорошенькую официантку – Не корейские ли? – Нет, говорит, не корейские. На них же иероглифы нарисованы.
Впрочем, антураж не весь китайский – есть и картины местных пуантилистов, судя по их виду, приобретенные по случаю и недорого, есть фарфоровая статуэтка девушки в тюбетейке, есть даже веревочные качели, прикрепленные к потолку в центре зала. Почти каждый вечер здесь живая музыка – такая медитативная и такая тихая, что кажется полуживой. Пить чай здесь можно просто, а можно, за отдельные деньги, церемонно. Само собой, что церемонно не означает вынос самовара цыганами с песнями и плясками. Все по-китайски тихо, почтительно с персоналом в китайских косоворотках и кокошниках. Да если и без всякой церемонии, то официантка все равно перед вами на колени встанет, махнет рукавом и из него на столик посыплются чайные принадлежности. А чашки, а чайничек, а ситечко так малы, так малы… Кабы груднички или гномы пили чай, то конечно только этой посудой и пользовались. Чайничек обольют кипятком из китайского термоса изнутри и снаружи многократно, и обмахнут его специальной кисточкой, прежде чем насыплют туда горсточку чайных листьев и заварят. А еще дадут вам понюхать сухой чай. И после того, как заварят, и выльют, как говаривала одна моя знакомая еще в советское время, чай первого созыва, дадут вам понюхать из-под него пустую чашечку с наперсток величиной, и спросят: - Чувствуете, как запах чая на ваших глазах становится все слаще и слаще? И действительно –
Сидишь, значит, ты, подливаешь, наслаждаешься ароматом, пьешь и неотступно думаешь, что за эти деньги мог бы в каких-нибудь Кимрах или Луховицах и самовар, и пряников, и колбасы чайной, и водки рюмку, и даже ущипнуть монументальную официантку за живое… И был бы, дурак, при полном своем удовольствии… Но – нет. На то и столица, чтоб проникнуться тонким, изысканным и философским.
***
Рифма «рюмочная – сумеречно» мне нравится. Пусть кто-нибудь скажет, что она не свежа и не оригинальна. В рюмочной «Второе дыхание», что в Пятницком переулке, сумеречно. То ли от табачного дыма, то ли от кухонного чада, то ли от второго дыхания. Ступенек вниз немного – четыре или пять. Столики покрыты нержавейкой – сигаретой не прожжешь, да и нет нужды. На столах стоят пепельницы, в девичестве – жестяные пивные банки. Края у пепельниц надрезаны и красиво загнуты в виде лепестков. Так и представляется, что сидит долгими зимними вечерами в подсобке грузчик, поет заунывные грузчицкие песни и фигурно вырезает из банок пепельницы, вкладывая в них всю нерастраченную тягу к прекрасному. Бутерброды с колбасой и сыром тонкие-тонкие. Если дохнуть на них посильнее – улетят с картонной тарелки. Потому все дышат аккуратно, прикрывая рот ладонью после того как. Вот стоит мужик – он взял двести посольской и столько же томатного сока. Стоит – в каждой руке по стакану, и смотрит на них с выраженьем надежды и муки. Решает, с которого стакана начать. Рядом трое. Уже все разлито по стаканам, уже рот пересох предвкушением, уже кадык дернулся вверх, точно передергиваемый затвор, уже… и тут кто-то вспоминает про закуску. Не алкаши же в конце концов, чтобы без закуски. Из кармана достается палочка твикса, вылущивается из надорванной обертки, тщательно обдувается от табачных крошек и разламывается на три части… Нет, не так. Не разламывается. Хозяин твикса протягивает палочку товарищам и каждый культурно и вежливо отламывает от нее по кусочку, маленькому, как конфетка, родившаяся семимесячной. Вот теперь – можно. Чокнутся, выпьют, вздохнут глубоко, посмотрят каждый на свой твикс и снова разольют. За столиком у стены пьют пиво с газетой. Говорят о политике. Судя по выражениям – реально оценивают обстановку, не питают иллюзий. Посетителей мало. Девушка за стойкой смотрит на часы – до закрытия еще битый, точно мужик у входа, час.
***
Возле станции метро «Ленинский проспект», женщина, одетая красиво, даже стильно, кричала в мобильный телефон :
- Да как ты мог подумать? Как у тебя язык повернулся такое сказать?! И кому ты поверил - этой… Идиот, это не я выпила твое пиво! Не я! Можешь ты это понять?
***
Вот раньше были дураки. И дуры были. В том смысле, что шуты. К примеру, на Пречистенке, у графини Орловой жила известная всей Москве дура Матрешка. Летом сидела она у ограды барской усадьбы, наряженная в старое графское бальное платье, на голове чудовищной красоты пук страусиных перьев, нарумяненная с головы до ног, с бровями, подведенными до ушей, и заговаривала с проходящими и проезжающими. Резала им правду-матку в глаза. Случилось как-то раз проезжать по Пречистенке Александру Первому. Увидала его Матрешка и закричала на чистом французском языке – Бонжур, мон шер! Император заинтересовался и послал адьютанта узнать – кто это его так запросто приветствует. Матрешка и отрапортовала на всю Пречистенку – Я – орловская дура Матрешка. И что же? Александр Павлович пожаловал дуре сто рублей на румяна. Прокатись нынче по Пречистенке… И не то, чтобы дураков или дур у нас стало меньше – совсем наоборот. Но не сидят они у оград особняков, банков и иных контор. Не режут правду-матку. А зря. Отчего бы иному нынешнему вельможе не завести себе такого? Нанять, скажем, какого-нибудь отставного депутата, обрядить его в ненужный пиджак от Гуччи, насурьмить брови и с Богом – пусть правду-матку… Проезжает мимо Государь – и ему крикнуть – Превед, Медвед! И тотчас же выложить все про коррупцию, социальную несправедливость и прочую дедовщину. А на вопрос охраны – Кто таков и почему до сих не в Матросской Тишине, храбро отвечать – Я – олигархов дурак Депуташка. Или министров. Или прокуроров. Тут ему наш отец и подарит сто долларов на румяна. И все в выигрыше. И общество, устами дурака выкрикнувшее правду, и Государь, ее наконец узнавший, и сам дурак. Депутата, хоть и отставного, хлебом не корми – дай нарумяниться, да приукраситься. Не то, чтоб они были… а все таки. Такая работа любого мужика превратит… да в кого угодно, только не в мужика.
***
В вагоне напротив меня сидел молодой человек – косая сажень в плечах, обритый наголо, в черной футболке с красными готическими письменами, с серьгами в ушах, в модных кроссовках с белыми шнурками толщиною в палец, зашнурованными таким хитрым образом, что ноги кажутся опухшими, и сосредоточенно читал книгу «Блаженные Санкт-Петербурга».
***
Сломался лифт. Поднимаюсь к себе, на восьмой этаж, пешком, попутно читая надписи на стенах. Неизвестный Саша пишет неизвестной Анне: "Анечка, я с ума по тебе схожу. Сука ты голожопая". И под этой надписью с превеликим тщанием нарисовано все то, что не дает покоя Саше. Вспомнились мне по этому случаю известные стихи Катулла: "И ненавижу ее и люблю. Это чувство двойное. Боги, зачем я люблю? И ненавижу зачем!". И я задумался - а каков был первоначальный вариант этого стихотворения? Не было ли в рукописи иллюстрации, сделанной Катуллом…
***
Вчера утром захожу на станцию метро Шоссе Энтузиастов. Там в самом конце зала есть большой барельеф. Из стены выступают гранитные обрывки цепей, кандалы, обломки корон и куски рук. Какие-то коленно-локтевые суставы циклопические, скрюченные пальцы и один огромный кулак торчит. И все это с трупно-люминесцентной подсветкой, но без траурного марша.
Про этот Кулак Энтузиаста ходили в свое время разные слухи. Году, эдак в восемьдесят девятом, когда только стали расцветать у нас махровым цветом самые различные кооперативы, присели под кулаком на минуточку двое сотрудников одного из райкомов комсомола обменяться накладными на партию переходящих красных знамен… Скорая приехала – а они уж и не дышат. Еле потом накладные вытащили из окоченевших пальцев. Через года два или три был случай, когда под Кулаком Энтузиаста нашли пустую картонную коробку из-под ксерокса полную уж не помню чего и рядом с ней мокрое место. Или два. И больше – ничего. Потом к кулаку приезжала следственная бригада, фотографировали все вокруг вплоть до швабры станционной уборщицы, но дело, судя по всему, так ничем и не кончилось. Приходил и шустрый репортер с портативным диктофоном. Он тоже ушел несолоно хлебавши – свидетелей происшествий не нашлось даже за вознаграждение, а сам кулак молчал, точно каменный, хотя и подносили к нему диктофон не раз и не два. Впрочем, по результатам журналистского вынюхивания тиснул-таки щелкопер статейку то ли в газете «Завтра», то ли в «Московском Эзотерическом Еженедельнике». Но и в статье ничего толком разобрать нельзя было – происки ли это призрака коммунизма или действия высших, тайных сил. Публикация, однако, была уснащена фотографией полуголой девицы, из чего можно заключить… да ничего нельзя из этого вывести. Фотографиями полуголых девиц у нас могут оживлять даже прогноз погоды.
С тех самых пор и не сидит никто под этим кулаком. Да и вообще на этой станции никогда не встретишь ни юношей, ни девушек, поджидающих свою половину. Никто никому не назначает встреч – все, как приедут, норовят побыстрее выбежать из вагонов и покинуть станцию. Даже и скамеечек нет ни одной.
Я обычно даже не оборачиваюсь на этот барельеф. Кому сейчас легко-то... А тут вдруг оглянулся. Смотрю - сидит на мраморной ступенечке у барельефа миниатюрное существо вроде русалки-подростка, только не с рыбьим хвостом, а с длинными, стройными ногами. А во всем остальном – русалка. И волосы длинные, и смотрит натурально русалкой, и правой рукой точно русалка какие-то волны в воздухе изображает, а левой как русалка по мобильному телефону разговаривает. В синем облегающем платьице и маленькой шляпке из синей соломки, на которой приколот большой белый цветок. Аккурат под этим дамокловым кулаком и сидит. Вот, думаю, бесстрашная молодежь. Хоть кулак им на голове теши. И уж было рванулся к девушке, чтобы предупредить и познакомиться уберечь… Только вижу - в кулаке зажат большой букет белых роз… И пошел я куда и собирался – на работу.
Ну, насчет белых роз я, может, и приврал. Не розы были, а красные гвоздики – кулак-то пролетарский. Но ведь и не обрывки цепей с кандалами.
***
Вот раньше были театры. В начале позапрошлого века в Москве имела большой успех крепостная труппа помещика Столыпина. Дисциплина там была… Нынешним режиссерам такая только снится. И то не всякий день, а по праздникам. Провинившихся актеров секли прямо на сцене. Впрочем, не одни режиссеры об том сны видят. Но мы о другом – о театрах. В столыпинском театре, по отзывам современников «комедь ломали превосходно». Особенно удавалась труппе пьеса «Нина, или Сумасшествие от любви». А. М. Тургенев, ротмистр лейб-гвардии и завзятый театрал, и через много лет не мог забыть о том, что главная героиня «была ростом немного поменьше флангового гвардейского гренадера и умела вскрикивать так, что зрительниц охватывала нервная дрожь от испуга». А нынешние… Где гренадерские стати? Где вскрик?… Ну, положим, вскрикнуть еще смогут. Но где найти такую публику, еще и прекрасного полу, чтоб нервно задрожала от испуга? Задрожишь их – как же! Раньше молодой человек, собираясь с девушкой в театр, сомнений не имел – задрожит. Потому и вел. И в полутьме ложи какого-нибудь бельэтажа можно было обмахивать, обмахивать ее веером, подносить к прелестному носику флакончик с нюхательной солью, а то и расшнуровать что-нибудь ненароком. Теперь везде кондиционеры, шнуровки у барышень только на кроссовках, а нюхают они сами и такое… И главное – кто теперь сходит с ума от любви? От банковских счетов, от мерседесов, от нефтяных месторождений, от налоговых инспекторов, от черта в ступе – сходят, но от любви… Спрашивается, при такой-то обстановке в зрительном зале, – что можно сделать на сцене?..
***
Еду на работу, а рядом старушка сидит и читает большую глянцевую, аж глаза слепит, книжку с названием «Леди Диана и Камилла Паркер Боулз». – Вот, - думаю, - как же там все было у них затейливо… Приходит Чарльз под утро домой – понятное дело, задержался на совещании в министерстве или, там, адмиралтействе. Ну, и пробирается тихо, как мышь, к себе в спальню горничной. Скрипнул нечаянно дверцей холодильника – у них во дворце все холодильники-то антикварные – лет по триста им, ну и скрипят ужасно. И тут – раз! – Где был, подлец? У Милки своей был?! Диана, когда они ругались, Милкой ее называла. Еще и фамилию ее никогда не произносила как Боулз – только Боллз. И давай в стену коллекционным веджвудским фарфором кидаться… На следующее утро бежит свекрови жаловаться – Знаете, мама, с кем вашего сына вчера видели? Знаете?! А свекровь ничего ей не ответит. Промолчит и все. Только подумает – Ведь не зятя же видели, а сына…
***
- У вас медведи с чем?
- Ни с чем. Это коровы.
- А коровы…
- Ни с чем. Это…
- Не коровы?
- Женщина, вы меня не путайте! Я здесь на солнце стою! Это коровы ни с чем. Пустых брать будете?
- Да хоть на луне стойте. Нечего мне здесь хамить! Я ребенку беру. Взвесьте мне одну корову… Две взвесьте!
- Митенька! Митенька! Ты хотел медведя – на! Попробуй мне только не сожрать эту корову целиком! Я запихну ее тебе не знаю куда. После обеда получишь вторую и ее…
***
Оказывается, в конце четырнадцатого века москвичи решили построить укрепления вокруг посада. В некотором роде это был пилотный вариант китайгородской стены. Приступили к делу с большим рвением. Начали копать ров и, по словам летописца «много хором разметаша», но… дело не пошло. Бог его знает почему – может, копали зимой, и земля была слишком тверда, может, не смогли договориться о том, как строить – вдоль или поперек, а может, и просто не приехало в тот год в столицу никого из предков тех, кто сегодня ее перекапывает. В результате «не учиниша ничто же, ничего не доспеша». Но традиция… Через шестьсот с небольшим лет решили, что «мы наш, мы новый мир построим» и тоже «много хором разметаша». К несчастью, пошли дальше и такое «учиниша»… Впрочем, и на этом пути «ничего не доспеша».
***
Давным давно, лет четыреста назад, в Кремле были часы не только на Спасских воротах, но и еще на двух других – Троицких и Тайницких. Может, они и сейчас там есть, но я про это ничего не знаю. Ну, да речь не о часах – о часовщиках. Спасские часовщики считали себя самыми главными и кидали понты так далеко… Короче говоря, до часовщиков Троицких и Тайницких ворот эти понты долетали. И начинались меж ними разборки. Спасские цедили сквозь зубы:
- И вообще у вас стрелки гнутые. И показывают все время на запад.
- А у вас вообще все на полшестого, - отвечали Троицкие и Тайницкие.
- Да ладно брехать-то… У кого часы за час два часа пробегают?
- Зато экономия. И домой не тащим как некоторые. Кто на прошлой неделе унес для своих личных ходиков сорок государевых минут? Кто?!
- Стрелец в кожаном пальто! А где двуглавая кукушка от Троицких башенных ходиков? Ее, между прочим, аглицкий мастер на заказ делал. Несметные деньги ему плачены. Да она и в избу-то не влезает, дурачье! За версту клювы торчат.
- А мы вот сейчас кое-кому ребра-то часовой отверткой пересчитаем… Евстафий! Николка! Тащите отвертку…
И так они препирались, что дело доходило до драк и даже до суда. Между прочим, даже судебные дела сохранились в кремлевских средневековых архивах. Сейчас-то все по-другому. Внутри всех часов стоит китайский механизм и китайская батарейка. Огромная китайская батарейка для башенных часов. Часы идут в ногу. Никто не отстает и не спешит. Никто не ругается, не бегает сломя голову по крутым башенным лестницам с двухведерной масленкой для смазки чугунных шестеренок и пудовой часовой отверткой. Одним словом – тоска…
***
Вот раньше были зрелища. Зайдешь в какой-нибудь балаган, а там тебе задешево покажут бородатую женщину или заграничную сирену или нашу, отечественную русалку, пойманную возле Калязина и знающую слова рыбаков – те, заветные, которые они говорят, когда сеть зацепится корягу. Хочешь – женщину за бороду дергай, а хочешь – русалку покорми с руки пескариками, которые тут же по копеечке продаются. А не то – пой с сиреной дуэтом. Где теперь эти балаганы… Раньше ходили на аэропланы смотреть. Они тогда летали не для прибыли, а для красоты. Теперь тоже смотрят, но с мечтой улететь отсюда к чертовой матери. Конечно, теперь все покажут по телевизору – только смотри. А охота потрогать. Еще господа в экипажах выезжали на прогулки. Лошади с позолоченными бляхами и разноцветными кистями, толстые кучера и форейторы в немецких кафтанах, в напудренных париках с косами, в которые были вплетены разноцветные ленты. На запятках егерь в шляпе с большим зеленым пером стоял и араб в чалме. А теперь господа на своих мерседесах в пробках стоят. И у кучеров не то, что парики с косами, а даже и вовсе затылки бритые. Да из украшений только очки черные и телефон мобильный. Что уж про запятки говорить – едет джип с охраной и в нем стекла затемненные. И на ком там чалма, а кто в шляпе с пером – сам прокурор не разберет. А звериные травли? Когда медведя или волка собаками травили. Вот была потеха… Нынче какие уж травли… Окружат милиционеры карманами какого-нибудь бедолагу из Таджикистана или Молдавии и давай… Ну какой же из него волк?! Тем более медведь… Но это мы все о простонародных зрелищах говорили, а возьмем культурные. К примеру, балет. Лет двести назад у каждого уважающего себя князя или графа был свой балет. Такие пастухи и пастушки были – просто персики со взбитыми сливками. Смотришь и так облизываешься, что язык на плече. Вот у князя Юсупова был кордебалет. Феерия, а не кордебалет. Особливо когда его сиятельство знак им особый подаст – так сейчас же пастушки его крепостные одежды свои балетные скинут и давай выплясывать а ля натюрель. Мужские зрители от восторга просто вне себя были. Понимали в прекрасном – что и говорить. Вот у кого теперь балет свой есть? То-то и оно. Купят какую-нибудь футбольную команду… А толку от нее? Ну, скинут они на поле по свистку из ложи свои майки с трусами и что? Это феерия? Это восторг?! Тьфу на них. И только цыгане как тогда нам гадали, так и сейчас гадают. И гадать будут, пока мы им ручку золотим. Мы золотим им, золотим – уж до ушей и зубов дозолотили. А им все мало. Или ручек у них больше становится или мы как были…
***
На Введенском кладбище увидел могилу человека по фамилии Здоровяк. Сначала подумал – вот, даже с такой фамилией люди умирают, а уж нам-то… Потом еще подумал… Как он жил с такой фамилией? В детстве шел в какую-нибудь музыкальную школу – маленький, худой, в очках с толстыми стеклами, со скрипкой в тяжелом футляре, а во дворе мальчишки в футбол играют и кричат ему обидное. Но он все равно идет. И потом, когда уже совсем больной и старый ходил по врачам… Какой же врач удержится от того, чтобы не скаламбурить? А он терпел, только горько улыбался. И фамилию не изменил. Мог бы взять фамилию жены, к примеру. Она лежит рядом с ним и тоже – Здоровяк.
***
Удивительное дело – еще в семнадцатом веке в обычае у москвичей было ритуальное омовение рук и подметание жилища после общения с иностранцами. Прошло каких-нибудь триста с лишним лет и мы уже моем руки и тщательно подметаем свои жилища перед встречей с ними. Неизменно только одно – встречи с иностранцами много способствуют к чистоте наших рук и жилищ. Кстати сказать, иностранцы тоже ведут себя непоследовательно – раньше обижались, что мы моем и подметаем после, а теперь недовольны, если не моем и не подметаем до. Черт их разберет, басурман этих.
***
Ехал в метро и читал книгу о допотопной, допожарной Москве. И была она тогда всероссийской ярмаркой невест. Из всех ближних, а то и дальних губерний свозили их в столицу в надежде удачно выдать замуж. Женихи так и роились вокруг них. Поручики разные, секунд-майоры, титулярные советники… Кто имение промотал, кто в карты проигрался – каждый хотел поправить свое материальное положение удачной женитьбой… Поднял я глаза от книги – а в вагоне метро от невест рябит в глазах. А на улицу выйди, а зайди в модный магазин… И не то, чтобы товар какой лежалый и дебелый – совсем наоборот. Отменного качества товар. Как говорится – с одной знакомься, на другую глаз положи, а третьей только… тотчас и откусит по локоть. И откуда их столько? Неужто с тех пор так и не составили себе удачных партий? И то сказать – кто теперь думает отдавать карточные долги? Титулярные советники теперь не проматывают имений, а пристраиваются в какой-нибудь неприметной канцелярии и сами через год-два, такое имение отхватят, что прокуратура только диву дается от зависти. Потом поедут в какой-нибудь провинциальный Ярославль или Петербург и купят себе невест – хочешь с жилплощадью, а хочешь без нее, на вывод, как Павел Иванович мертвых душ, хочешь простых ярославских ядреных хохотушек в обтягивающих штанах со стразами, а хочешь непростых, петербургских тонких и культурных в серебряных кольцах штучной работы и с тремя шкафами книг по истории и архитектуре. Там, в провинции, их хоть в розницу, хоть оптом бери – цены куда как ниже столичных. На поручиков и секунд-майоров тоже никакой надежды нет. Секунд-майоры – мужчины уж не первой молодости. Им невеста нужна из коренных москвичек с квартирой в элитном доме, чтобы потом, немедля выйти в отставку и зажить в свое удовольствие, не работая сутки через трое в каком-нибудь частном охранном предприятии или пожарной инспекции. Что же до поручиков, корнетов и прочих прапорщиков… Этим, пока хватает жалованья на водку с пивом, мысль о женитьбе, детишках и прочих радостях семейной жизни если и приходит в голову, то только в похмельную. И усугубляет ее (головы) боль. Вот так и бродят с тех самых пор невесты по столице неприкаянные – то по улицам пройдутся, то в магазин зайдут, а то в метро спустятся… Женюсь, где ты?
***
Москва стала городом настолько богатым, что даже собаки-попрошайки, живущие возле станций метро, не берут подаяние куском колбасы или чебурека – только деньгами, причем ассигнациями. Железную мелочь, им, видите ли, неудобно брать на лапу. Да и зубами ее толком не прижмешь. Еще проглотишь ненароком. Хотя… может, собаки просто чувствуют, из чего сделан этот самый чебурек или колбаса…
***
У входа в метро сидели две торговки. Одна, совсем старушка, продавала зеленый лук, паленые с виду соленые огурцы и молоко в двухлитровых пивных бутылках. Вторая – молодая и упитанная женщина лет тридцати, предлагала уставшим и нахмуренным к концу рабочего дня прохожим игрушки. Вернее одну – ярко-красную лягушку, умеющую пускать мыльные пузыри. Окунешь лягушку в мыльный раствор, потом достанешь, нажмешь на какую-то кнопочку, и ее тошнит мыльными пузырями во все стороны. При этом лягушка еще и сверкает глазами-лампочками. Вот игрушечная торговка и пускала эти пузыри, но с таким унылым выражением лица, точно она уже утонула и эти пузыри – прощальные. И вдруг ей понадобилось отойти. Она попросила луково-молочную старушку присматривать за своим товаром и вручила ей генератор мыльных пузырей. И старушка стала нажимать на кнопочку. Пузыри старушки оказались веселыми и разноцветными. Она направляла лягушку на прохожих, на бутылки с молоком, на все, что видело ее око за толстым и мутным стеклом очков, и что не доставал давно выпавший зуб. Даже пластмассовая лягушка растянула рот до ушей в улыбке и… тут вернулась игрушечная торговка. Прохожие снова нахмурились, лягушку затошнило, и я вошел в вестибюль метро.
***
На Сухаревской видел плешивого негра. Очень удобно, кстати. Никаких тебе розовых отсветов. Оно все темное, немаркое. Вроде как подмели или протерли немного неаккуратно. Иногда, правда бликует, но это, если вертеть головой. Плохо только когда блондин.
***
Часа в три или в половине четвертого, сидел я за компьютером в своем кабинете и работал в поте лица чай с шоколадными пряниками. Ничего не предвещало. Вдруг чувствую – что-то упало. Легкое. Буквально из меня. Нагибаюсь под стол и точно – маленькая черная пластмассовая деталька. у ног лежит. Вот, - думаю, - дожился. Еще и пенсию не выработал, а уже. По частям. Это сегодня она маленькая, черная и пластмассовая – а завтра? Большая, белая и… Страшно подумать. Кинулся я искать – откуда она могла выпасть. Ощупался с ног до головы. Ничего не нашел, кроме щекотки. В монитор себя всего осмотрел. Там все на месте. Даже корзину осмотрел. Восстановил все файлы… ничего. А деталька лежит. Маленькая и пластмассовая. Может она нужная в организме. Понятное дело, это не гайка. Тем более не болт. Ничего на ней не висит и ничего ей не прикручено и даст Бог, ничего не отвалится. Но если механизм более тонкий? Если последствия скажутся не сей минут? Мало ли что… Уж какая там работа, когда пряник в горло не лезет. Два часа искал, а потом оказалось, что это заглушка от ножки стула отвалилась. Конечно, стул – это не конь. Да и я не полководец. А мог бы… Впрочем, сейчас не время полководцев. Приличной шашки или там бурки с папахой днем с огнем не сыщешь. Не говоря о коне. Одни стулья в продаже. Да и от тех части отваливаются.
***
Рассматривал репродукции разных великих итальянцев, голландцев и думал - совсем у нас утрачено искусство парадных портретов. Взять хотя бы меня – буквально не в чем позировать. Ни шпаги, ни коня. Не говоря об орденах и лентах. Элементарных шпор – и тех нет. Ну, кроме пяточных. Из отложения солей. А если бы и были… Как их привязать к кроссовкам… И потом на коня еще нужно влезть. Но даже если и не на коне – если в кресле? С древними фолиантами, свитками и чертежами. Циркулем каким-нибудь. С глобусом Москвы на письменном столе. Где взять нужное выражение лица… Даже занять на время не у кого. Можно, конечно, и не в кресле. К примеру, на борту собственного судна. Играют волны, ветер свищет, и доктор на заднем плане медсестры такое себе позволяет…
***
В сувенирном ларьке, в Новых Черемушках, углядел часы электронные. На циферблате – Тайная Вечеря. С подсветкой. Переливается все. И стрелки из Иисуса растут. То на Петра покажут, то на Иоанна, а то на Иуду. До Иуды только минутная достает. Но быстро проходит. И на всем этом ценничек, а нем написано «Религия с часами». Там и еще было разное, религиозное типа. Был «Ангел мини с крест.» и «Ангел мини на обл. с птич.». Голубок и, правда, был. Сидел на невыносимо розовом ангеле. И две матрешки были. У одной на животе был нарисован Храм Христа Спасителя, а у другой собор Василия Блаженного. И обе эти матрешки были не просто так, а шкатулки.
***
Поздней весной, когда зацветают акации и яблони возле объединения «Агат», когда нежно зеленеют липы и тополя рядом с огромным зданием таможенного комитета, когда газоны усеивают неистребимые одуванчики, когда небо голубеет так по-детски и так наивно – кажется, что и само Шайсе Энтузиастов на какое-то время приобретает человеческий облик. И мечтается, что в таможне работают не хапуги и взяточники, а Верещагины, которым за державу обидно, что объединение «Агат» занимается не… и все в лунную пыль от Урала до Гибралтара, а изготовлением женских украшений из агатов и других поделочных камней. Но… все это ненадолго. Акации и яблони быстро отцветают, одуванчики безжалостно скашивают газонокосилками, листва на липах и тополях покрывается черной пылью и копотью, и в таможенном комитете все возвращается на свои порочные круги…
***
Вчера смотрел пасхальную службу. Не всю, но местами. Путин и Медведев стояли рядом точно голубки. Умильные и просветленные. Почему-то захотелось им сказать: «Молодые – обменяйтесь кольцами».
А еще развеселил журналист, освещавший ход службы. Угораздило его ляпнуть – «коллектив монастыря». Вспомнился мне по этому поводу анекдот о том, что можно вывести девушку из деревни, но… нельзя вывести советский союз из журналиста.
***
Сам-то я не видал, но мне товарищ рассказывал, а ему доверять можно – у него дальнозоркость. Ехал он как-то из Санкт-Петербурга в Москву. Вечером они с попутчиками по купе так напились чаю, что проснулся он ночью от страшной жажды. Выглянул в окно – а там какой-то Нижний Волочек или Верхний. Темно – ни зги не видать. Только фонарь с катарактой на всю лампу раскачивается под порывами вьюги. Под фонарем палатка или ларек. А на палатке или ларьке написано – «Шауверма». И тут мой товарищ понял – граница! По бордюру или поребрику брела полусонная ворона или галка, держа в клюве то ли кусок батона, то ли булки хлеба. Из темноты справа вдруг показался пограничник – худой, в потертом пальто, очках и с огромным томом Достоевского под мышкой. Кто показался из темноты слева, товарищ заметить не успел, поскольку был разбужен стуком в дверь купе и толстым голосом проводника: – Просыпаемся, просыпаемся! Подъезжаем к Маскве! Масква… Масква… Меняем питерские деньги на московские по курсу три к одному…
***
Зашел на Северный рынок в рассуждении купить мяса и водки овощей для приготовления борща. В одном из ларьков, на верхней полке, были красиво, амфитеатром, расставлены бутылки с уксусом и постным маслом. Слева – уксус, а справа – масло. В центре, между бутылками, стоял белый фарфоровый бюстик Иисуса Христа. Его терновый венец был синим, с золотой каемкой. Под бюстом, на табуретке сидела усталая продавщица с постным, даже уксусным выражением лица и меланхолически жевала огромный бутерброд со свиной грудинкой.
***
Уплатив членские взносы в союзе писателей Москвы, я шел по Большой Никитской и набрел на «Литературное кафе». Дай, - думаю, - зайду. Не то, чтобы мне захотелось съесть какой-нибудь эскалоп или выпить водки в обществе литераторов, а просто так – пописать. И зашел. У них там две кабинки, разделенные тонкой, почти японской перегородкой. И в тот момент, когда я почти уже, но еще не… за перегородкой раздался мужской голос – хриплый, усталый, даже изнемогающий:
- Не кричи так. Ну, я прошу тебя – не кричи. Руки я могу целовать. Хоть три. К вечеру могу. Еще… я не… Хрен…
И тут все потонуло в шуме и грохоте спускаемой воды.
Есть в кафе я так и не стал. Купил себе булку с сосиской в ларьке возле метро «Баррикадная». Там и выбор большой – хочешь с кетчупом или горчицей, или майонезом. Сосиски только тонковаты. У продавщицы в ларьке пальцы были толще.
Рядом с ларьком, на тротуаре, сидел под мелким дождичком человек и просил подаяния. Человек весь был темный, цвета «мокрый асфальт». Выделялась на нем только большая и белая борода. В ушах у нищего были наушники, а в руках он держал плеер и сосредоточенно нажимал и нажимал на нем какую-то кнопку. Христарадничал он на билет. Так было написано на картонке. Мне показалось, что человек поставил эту картонку просто так, чтобы быть как все. Мы все. Только мы суетимся, хотим заработать на этот билет, а он просит. И ни у нас, ни у него этого билета никогда не будет. Да и некуда нам ехать. В коробке перед нищим лежала пара мятых сигарет и крышка от пивной бутылки.
продолжение следует