ЗАПИСКИ ПОНАЕХАВШЕГО ИЛИ ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО МОСКВЕ ЧАСТЬ 2.5
окончание
Чем ближе подъезжаешь к работе, тем лица у всех преисподнее. На Китай-городе или Тургеневской еще туда-сюда – у кого на лице шопинг написан крупными тупыми буквами, у кого девушка в глазах стоит, а то и лежит, у кого просто на синей роже свет клинским сошелся. А вот как на Третьяковской пересядешь, да пойдут мимо разные площади ильича, авиамоторные, да шоссе энтузиастов, так и увидишь, что у тетки в искусственной крокодиловой коже малинового цвета на лице квартальный баланс не сходится, при том, что лицо у нее… А у того плешивого мужика в глазах темно от ржавых канализационных труб и разводных ключей. Хорошо, что зеркала нет и не видно бревна в своем глазу. На улице идет ледяной декабрьский дождь, и все взахлеб бегут по лужам, а здесь, в подземном переходе безлюдно и от зарешеченных светильников идет неживой пар. Только малиновая тетка, плешивый мужик и я стоим вокруг какого-то оборванца, нестерпимо жалобно играющего на флейте то ли гимн Советского Союза, то ли гимн России. Уж мы бросили в засаленную шляпу на полу по червонцу, а все никак не оторвемся от этой его флейты Ротшильда. И хочется крикнуть, спросить с надрывом – Как же так?! Мы ведь совсем другое не думали и уже ни хера не вернуть да и годы идут за днями дни и каждый час нам эти суки вычитают из зарплаты…
***
Старуха лет семидесяти в огромном пуховом берете, с волосами, крашеными в цвет запекшейся меди, читает роман «Одиночество в сети», и вздрагивающий на стыках поезд покачивает ее голову удивлением и сомнением.
***
- Снесли его давно – лет сорок назад. Никто теперь и не упомнит, что он здесь когда-то стоял. На его месте построили дом быта с парикмахерской на три инвалидных кресла и часовой мастерской, в витрине которой стояли древние часы даже не с кукушками, а с птеродактилями. Часы эти так хрипели перед боем, что им хотелось налить какого-нибудь грудного сбора. Потом и дом быта снесли и устроили на его месте автостоянку. Обнесли пустырь забором и маленькую будку дощатую поставили. У нее изо всех щелей вылезала жопа охранника. Обычно вообще ничего незаметно – ни утром, ни днем. Да и на закате не каждый день, а только когда ясно. Тогда и видны отражения этих окон на глухой стене, напротив которой раньше стоял снесенный дом. Вроде как семья солнечных зайцев или старинное японское хайку, написанное ихними лохматыми буквами. А если повезет, то можно заметить как в окнах тени мечутся. Вот на прошлой неделе, к примеру, видал я тонкую женщину в пышных юбках и мужика в цилиндре. Она руками перед ним размахивала. И видно, что по-французски размахивала. Как будто говорила ему – Экий ты, друг мой, мудила. Но культурно все – без этого нашего трамвайного хамства. А другой раз… Да ты, я смотрю, размечтался. Клювом-то не щелкай – давай шустрее. Скоро машина приедет и увезут наши баки вместе с бизнес-ланчем. Смотри-смотри! Вон йогурт почти целый…
***
Рыбак был поддатый, но на своих двоих держался вполне. Они пока ему были свои, а не чужие. Еще на платформе он стал теребить милицейского капитана за рукав и что-то жарко шептать ему в ухо. Капитан выглядел уставшим – по всему видно было, что ехал он домой со службы. Чувствовать себя на работе ему уже не хотелось. Рыбака он оттолкнул, сказал ему что-то вроде …, и вошел в вагон подошедшего поезда. Рыбак, однако, не отставал и забежал в вагон за капитаном. Усевшись рядом, он достал из рюкзака двухлитровую пластиковую бутыль с пивом, посмотрел на нее как папаша на непутевую, но любимую дочь и протянул капитану – отхлебнуть. Милиционер, успевший к тому времени раскрыть книгу и даже в нее углубиться, энергично отвел рукой бутыль в сторону и отвечал в том смысле, что… из-за шума поезда было не разобрать. Рыбак не огорчился, и сам сделал из бутыли такой глоток, которого хватило бы утолить жажду половине вагона, включая детей, стариков и беременных женщин. Минуты через три, когда пиво впиталось в рыбака, он тщательно обтер горлышко бутылки негнущимися пальцами, снова протянул ее капитану и открыл, было, рот, чтобы сказать самые убедительные слова… Тут поезд подъехал к остановке и все завертелось – капитан быстро спрятал книжку, быстро сделал зверское служебное лицо, ткнул рыбака под ребра кулаком, схватил за шиворот, выволок на платформу, двери закрылись и театр абсурда вместе с ними.
***
Ночью выглянул в окно, а там дождь идет медленно во сне, точно лунатик. На стоянке у дома машина стоит и нет-нет, да и шевельнет колесами. Должно быть, снится ей дорога гладкая и пустая, без единой, даже и пивной пробки. Мчится она по ней изо всех своих лошадиных сил, мчится… и вдруг выползает из придорожных кустов толстый, багровый гаишник с такой же толстой палкой, до того полосатой, что… Машина в ужасе вскрикивает сигнализацией, мигает спросонок фарами, но мало-помалу успокаивается и снова мчится по гладкой и пустой дороге. Дождь все идет и идет. В городе дождь идет всегда, потому, как негде ему остановится – нет ни леса, ни рощицы, ни речки, ни поля, которые его приютили бы. Никто его здесь не ждет и всяк норовит отгородиться крышей или зонтиком. Вот он и не останавливается, пока не уйдет отсюда совсем, до последней капли.
***
Часам к девяти вечера торговля у метро с красных от холода рук заканчивается и начинается снегопад. Огромная баба, одетая в камуфляжную куртку с капюшоном, ватные штаны и сапоги, застегнутые на молнию едва до половины, собирает свой товар в сумку на колесиках. Аккуратно складывает мохеровые кофточки с пришитыми разноцветными жемчужинами. Сложив, застегивает сумку на молнию, поворачивается лицом к киоску, торгующему фарфоровыми пасхальными яйцами, лампадами, сувенирными тарелками с видами церквей, монастырей и начинает на все это истово креститься и класть поклоны. К бабе подходит сухая и хрупкая, точно крекер, старушка, торгующая овощами. В каждой руке у нее по унылому, но вечнозеленому парниковому огурцу. Она держит огурцы на манер свечей. И сама старушка похожа на древний канделябр, покрытый мелкой сетью морщин. Что-то она хочет сказать молящейся бабе, открывает рот и уже выставляет вперед два железных зуба,… но баба отмахивается от нее левой рукой и продолжает креститься. К старушке подходит бездомный пес и хочет что-то сказать, разевает пасть… но старушка отмахивается от него огурцом и продолжает хотеть что-то сказать… И тут к ним, ко всем сразу, подходит милиционер, которому и сказать-то нечего. Тем не менее, он широко разевает карман, в который идет снег.
***
Проснешься в сумерках опохмелиться воды напиться и так затошнит, что не поймешь, где ночуешь. Посмотришь на оставшиеся два кружка копченой колбасы и не только есть, но лечь и кружками этими глаза прикрыть. Еще только соберешься подумать самую маленькую, самую коротенькую мысль, а голова уже раскалывается на тысячу крупных и миллион мелких осколков. Моргнешь и такая отдача во всем теле, точно стрелял из танка, держа его на вытянутых руках. Рот раскроешь, и из него немедля на ры… ры…сях выедет ночевавший там эскадрон. Или два эскадрона. Проводишь их мутным, точно остатки рассола взглядом, и снова спать.
***
Новый год еще наступил, а уже требуются нечеловеческие усилия для того, чтобы проголодаться. Если долго смотреть на тех, кто нарезает тазиками оливье, то глаза заволакивает майонезом. Язык не ворочается потому, что говяжий. Намазанный горчицей или хреном хочет сказать что-то важное, даже крикнуть…
***
Вот мальчик лет пяти с пистолетом в одной руке и отцом в другой. Вот старушка с трехлитровой банкой, в которой сидит два хомячка. Вот цена одного хомячка – сто рублей. Вот мужчина протягивает старушке деньги и у ребенка от скоропостижно наступившего счастья открывается рот и выпадает из ослабевшей руки оружие. Старушка ловко достает купленного хомячка и сажает в обрезанный сверху картонный пакет из-под кефира домик в деревне, защипывает большой скрепкой и протягивает мальчику. Немой от восторга мальчик осторожно подносит пакет к уху. ШУРШИТ!
***
Старуха толстая, пальто на ней не сходится. Из-за пазухи выглядывает любопытный, как все дети, белый котенок, которого она отдает даром в хорошие руки. Возле старухи стоит девочка, лет семи-девяти. Ей на руки брать нельзя, за этим следит строгая мама, но можно погладить, почесать за ухом. Она и чешет. Котенок играет, вертится юлой, и девочка чешет там, где получается. Старуха мелко трясется от смеха – ей тоже перепадает щекотка. Хорошие руки, в которые можно отдать, на неутомимых ногах бегут и бегут мимо. Хорошие руки заняты новогодними подарками. Мертвыми новогодними подарками в красивых коробочках, завернутых в блестящую разноцветную бумагу. Их можно почесать, эти коробочки, но вряд ли они станут урчать. А уж играть с собой их точно не уговоришь.
***
У школьников начались зимние каникулы, и они мигрируют целыми стаями вдоль и поперек линий метро в сопровождении учителей. Девочки у младшеклассников все с модными сумочками из фиолетового или оранжевого или нестерпимо зеленого меха мексиканского тушкана. У каждой телефон, каждая сидит прямо и сосредоточенно набирает в нем ту самую смс-ку, от которой решительно будет зависеть вся ее дальнейшая судьба или он дурак набитый и еще не раз пожалеет, что нес рюкзак Светке из перпендикулярного класса, но будет, конечно, поздно и даже еще позднее. Мальчишки заметно мельче девчонок и не сидят, а полулежат на сиденьях, потому как, ежели сидеть прямо, то ноги до полу еще чуть-чуть не достают. Лишь один белобрысый мальчик такого маленького роста, при котором терять нечего, сидит как следует и беззаботно болтает ногами. Мало того, он еще показывает целых четыре дули своему товарищу, сидящему напротив. Товарищ отвечает ему на том же языке, но всего двумя. Между прочим, это не так просто – показать сразу четыре дули. В детстве я умел складывать такие сложные комбинации из пальцев практически мгновенно. Мы даже спорили с товарищами – кто быстрее. Как ковбои из американских вестернов мы по команде выхватывали руки из карманов со сложенными фигами и совали их друг другу под нос. Моя младшая сестра, которой я иногда показывал свое мастерство в этом виде спорта, особенно, когда мы ругались, очень расстраивалась, поскольку по малолетству не могла изобразить такого же. Плакала, бежала к отцу, и он ей складывал два дополнительных кукиша из мизинцев, чтобы она могла достойно мне ответить. Интересно, сейчас она сможет сама это сделать или ей помешают многочисленные кольца на пальцах? И потом мне-то в метро фигней страдать просто, а ей как руль своего Мерседеса отпустить? То-то и оно.
***
Договорился встретиться с одной дамой по делам у нее на работе. Ну, на работе – так на работе. По делам – так по делам. Спрашиваю на всякий случай – когда она будет на этой самой работе. Мало ли какие у нее обстоятельства. Может она на пяти работах работает и мечется между ними точно ветеран броуновского движения. Дама подумала, чем-то волнующе пошелестела в телефоне и медленно, растягивая слова так, что они почти рвались на приставки, корни и суффиксы, ответила – Я думаю… я думаю, что к двум. - Прекрасно, - отвечаю, - а до которого времени вы там будете, чтобы мне не опоздать? – Допоздна. Часов до шести точно, а то и до начала седьмого.
***
Наконец пошел снег. Так довели народ его отсутствием, что старуха-вахтерша, выпускавшая меня с работы, от радости мурлыкала себе в седые усы «а снег идет, а снег идет…». И он идет, торопится, падает и снова идет. Должен успеть.
***
Второй месяц – ноябрь. Это как называется? У этого правительства зимой снега не допросишься. Утром дали снег всего на час. И какой снег… Я извиняюсь, перхоть и то бывает крупнее. У самих, небось, на дачах снега полно. Сугробы в человеческий рост величиной. А у нас только пошлины на подержанные иномарки такой высоты. И всё списывают на кризис. Так везде кризис. А в какой-нибудь Германии снега полно. Не говоря об Америке. Так и будем молчать? Будем праздновать бразильский новый год?! Только Владивосток и не покорился. Москва называется… А встали бы все на лыжи, вышли бы в едином порыве на асфальт… Ух, как они бы перепугались! Выдали бы нам старика Батурина. Мы б его прямо там, у Спасских ворот на лыжные палки и подняли бы. Но нет буревестников, нет… Эх, вы - менеджеры среднего звена...
***
Я обычное сало не очень люблю. Вот это белое, соленое, замороженное, которое резать ломко и холодно – нет, не люблю. А бывает такое как рулет, с мясными прожилками. Его торговки рыночные еще обматывают черными нитками суровыми. Не знаю как они его делают – может коптят слегка, а может варят в луковой шелухе. Как бы там ни было, а если толстый кружок такого рулета положить на горбушку черного хлеба и поверх сала намазать свежего хрена грамм пять или десять в тротиловом эквиваленте, который без всяких там сливок или других новомодных выкрутасов, а просто с солью и уксусом перетертый до крупных слез, да откусить не сразу, но… Воля ваша, а тех людей, которые норовят занюхать или вовсе запить водку какой-нибудь фантой, я ни понять, ни простить не могу. Ну, ладно, школа не уследила, университет проморгал. Но родители-то как воспитывали?! Эх… Бог им судья… Я, собственно, о другом. И как только она пошла мелкими пташечками, так сразу, не медля ни секунды, откусываем от сала с хреном и хлебом (язык не поворачивается назвать это сооружение худосочым, бухгалтерским немецким словом бутерброд) столько, сколько откусывают на прощанье, когда уж точно известно, что в этот дом вас больше не позовут. И вот тогда, от этого самого хрена, в затылке, в самой что ни на есть глубине мозжечка, засвербит сначала тоненько, а потом все толще, толще и как оно разноцветными искрами жахнет… Тьфу на вас - ну какой же это оргазм? Экие вы все озабоченные. И вовсе это не оргазм, а два оргазма. Как минимум.
Чем ближе подъезжаешь к работе, тем лица у всех преисподнее. На Китай-городе или Тургеневской еще туда-сюда – у кого на лице шопинг написан крупными тупыми буквами, у кого девушка в глазах стоит, а то и лежит, у кого просто на синей роже свет клинским сошелся. А вот как на Третьяковской пересядешь, да пойдут мимо разные площади ильича, авиамоторные, да шоссе энтузиастов, так и увидишь, что у тетки в искусственной крокодиловой коже малинового цвета на лице квартальный баланс не сходится, при том, что лицо у нее… А у того плешивого мужика в глазах темно от ржавых канализационных труб и разводных ключей. Хорошо, что зеркала нет и не видно бревна в своем глазу. На улице идет ледяной декабрьский дождь, и все взахлеб бегут по лужам, а здесь, в подземном переходе безлюдно и от зарешеченных светильников идет неживой пар. Только малиновая тетка, плешивый мужик и я стоим вокруг какого-то оборванца, нестерпимо жалобно играющего на флейте то ли гимн Советского Союза, то ли гимн России. Уж мы бросили в засаленную шляпу на полу по червонцу, а все никак не оторвемся от этой его флейты Ротшильда. И хочется крикнуть, спросить с надрывом – Как же так?! Мы ведь совсем другое не думали и уже ни хера не вернуть да и годы идут за днями дни и каждый час нам эти суки вычитают из зарплаты…
***
Старуха лет семидесяти в огромном пуховом берете, с волосами, крашеными в цвет запекшейся меди, читает роман «Одиночество в сети», и вздрагивающий на стыках поезд покачивает ее голову удивлением и сомнением.
***
- Снесли его давно – лет сорок назад. Никто теперь и не упомнит, что он здесь когда-то стоял. На его месте построили дом быта с парикмахерской на три инвалидных кресла и часовой мастерской, в витрине которой стояли древние часы даже не с кукушками, а с птеродактилями. Часы эти так хрипели перед боем, что им хотелось налить какого-нибудь грудного сбора. Потом и дом быта снесли и устроили на его месте автостоянку. Обнесли пустырь забором и маленькую будку дощатую поставили. У нее изо всех щелей вылезала жопа охранника. Обычно вообще ничего незаметно – ни утром, ни днем. Да и на закате не каждый день, а только когда ясно. Тогда и видны отражения этих окон на глухой стене, напротив которой раньше стоял снесенный дом. Вроде как семья солнечных зайцев или старинное японское хайку, написанное ихними лохматыми буквами. А если повезет, то можно заметить как в окнах тени мечутся. Вот на прошлой неделе, к примеру, видал я тонкую женщину в пышных юбках и мужика в цилиндре. Она руками перед ним размахивала. И видно, что по-французски размахивала. Как будто говорила ему – Экий ты, друг мой, мудила. Но культурно все – без этого нашего трамвайного хамства. А другой раз… Да ты, я смотрю, размечтался. Клювом-то не щелкай – давай шустрее. Скоро машина приедет и увезут наши баки вместе с бизнес-ланчем. Смотри-смотри! Вон йогурт почти целый…
***
Рыбак был поддатый, но на своих двоих держался вполне. Они пока ему были свои, а не чужие. Еще на платформе он стал теребить милицейского капитана за рукав и что-то жарко шептать ему в ухо. Капитан выглядел уставшим – по всему видно было, что ехал он домой со службы. Чувствовать себя на работе ему уже не хотелось. Рыбака он оттолкнул, сказал ему что-то вроде …, и вошел в вагон подошедшего поезда. Рыбак, однако, не отставал и забежал в вагон за капитаном. Усевшись рядом, он достал из рюкзака двухлитровую пластиковую бутыль с пивом, посмотрел на нее как папаша на непутевую, но любимую дочь и протянул капитану – отхлебнуть. Милиционер, успевший к тому времени раскрыть книгу и даже в нее углубиться, энергично отвел рукой бутыль в сторону и отвечал в том смысле, что… из-за шума поезда было не разобрать. Рыбак не огорчился, и сам сделал из бутыли такой глоток, которого хватило бы утолить жажду половине вагона, включая детей, стариков и беременных женщин. Минуты через три, когда пиво впиталось в рыбака, он тщательно обтер горлышко бутылки негнущимися пальцами, снова протянул ее капитану и открыл, было, рот, чтобы сказать самые убедительные слова… Тут поезд подъехал к остановке и все завертелось – капитан быстро спрятал книжку, быстро сделал зверское служебное лицо, ткнул рыбака под ребра кулаком, схватил за шиворот, выволок на платформу, двери закрылись и театр абсурда вместе с ними.
***
Ночью выглянул в окно, а там дождь идет медленно во сне, точно лунатик. На стоянке у дома машина стоит и нет-нет, да и шевельнет колесами. Должно быть, снится ей дорога гладкая и пустая, без единой, даже и пивной пробки. Мчится она по ней изо всех своих лошадиных сил, мчится… и вдруг выползает из придорожных кустов толстый, багровый гаишник с такой же толстой палкой, до того полосатой, что… Машина в ужасе вскрикивает сигнализацией, мигает спросонок фарами, но мало-помалу успокаивается и снова мчится по гладкой и пустой дороге. Дождь все идет и идет. В городе дождь идет всегда, потому, как негде ему остановится – нет ни леса, ни рощицы, ни речки, ни поля, которые его приютили бы. Никто его здесь не ждет и всяк норовит отгородиться крышей или зонтиком. Вот он и не останавливается, пока не уйдет отсюда совсем, до последней капли.
***
Часам к девяти вечера торговля у метро с красных от холода рук заканчивается и начинается снегопад. Огромная баба, одетая в камуфляжную куртку с капюшоном, ватные штаны и сапоги, застегнутые на молнию едва до половины, собирает свой товар в сумку на колесиках. Аккуратно складывает мохеровые кофточки с пришитыми разноцветными жемчужинами. Сложив, застегивает сумку на молнию, поворачивается лицом к киоску, торгующему фарфоровыми пасхальными яйцами, лампадами, сувенирными тарелками с видами церквей, монастырей и начинает на все это истово креститься и класть поклоны. К бабе подходит сухая и хрупкая, точно крекер, старушка, торгующая овощами. В каждой руке у нее по унылому, но вечнозеленому парниковому огурцу. Она держит огурцы на манер свечей. И сама старушка похожа на древний канделябр, покрытый мелкой сетью морщин. Что-то она хочет сказать молящейся бабе, открывает рот и уже выставляет вперед два железных зуба,… но баба отмахивается от нее левой рукой и продолжает креститься. К старушке подходит бездомный пес и хочет что-то сказать, разевает пасть… но старушка отмахивается от него огурцом и продолжает хотеть что-то сказать… И тут к ним, ко всем сразу, подходит милиционер, которому и сказать-то нечего. Тем не менее, он широко разевает карман, в который идет снег.
***
Проснешься в сумерках опохмелиться воды напиться и так затошнит, что не поймешь, где ночуешь. Посмотришь на оставшиеся два кружка копченой колбасы и не только есть, но лечь и кружками этими глаза прикрыть. Еще только соберешься подумать самую маленькую, самую коротенькую мысль, а голова уже раскалывается на тысячу крупных и миллион мелких осколков. Моргнешь и такая отдача во всем теле, точно стрелял из танка, держа его на вытянутых руках. Рот раскроешь, и из него немедля на ры… ры…сях выедет ночевавший там эскадрон. Или два эскадрона. Проводишь их мутным, точно остатки рассола взглядом, и снова спать.
***
Новый год еще наступил, а уже требуются нечеловеческие усилия для того, чтобы проголодаться. Если долго смотреть на тех, кто нарезает тазиками оливье, то глаза заволакивает майонезом. Язык не ворочается потому, что говяжий. Намазанный горчицей или хреном хочет сказать что-то важное, даже крикнуть…
***
Вот мальчик лет пяти с пистолетом в одной руке и отцом в другой. Вот старушка с трехлитровой банкой, в которой сидит два хомячка. Вот цена одного хомячка – сто рублей. Вот мужчина протягивает старушке деньги и у ребенка от скоропостижно наступившего счастья открывается рот и выпадает из ослабевшей руки оружие. Старушка ловко достает купленного хомячка и сажает в обрезанный сверху картонный пакет из-под кефира домик в деревне, защипывает большой скрепкой и протягивает мальчику. Немой от восторга мальчик осторожно подносит пакет к уху. ШУРШИТ!
***
Старуха толстая, пальто на ней не сходится. Из-за пазухи выглядывает любопытный, как все дети, белый котенок, которого она отдает даром в хорошие руки. Возле старухи стоит девочка, лет семи-девяти. Ей на руки брать нельзя, за этим следит строгая мама, но можно погладить, почесать за ухом. Она и чешет. Котенок играет, вертится юлой, и девочка чешет там, где получается. Старуха мелко трясется от смеха – ей тоже перепадает щекотка. Хорошие руки, в которые можно отдать, на неутомимых ногах бегут и бегут мимо. Хорошие руки заняты новогодними подарками. Мертвыми новогодними подарками в красивых коробочках, завернутых в блестящую разноцветную бумагу. Их можно почесать, эти коробочки, но вряд ли они станут урчать. А уж играть с собой их точно не уговоришь.
***
У школьников начались зимние каникулы, и они мигрируют целыми стаями вдоль и поперек линий метро в сопровождении учителей. Девочки у младшеклассников все с модными сумочками из фиолетового или оранжевого или нестерпимо зеленого меха мексиканского тушкана. У каждой телефон, каждая сидит прямо и сосредоточенно набирает в нем ту самую смс-ку, от которой решительно будет зависеть вся ее дальнейшая судьба или он дурак набитый и еще не раз пожалеет, что нес рюкзак Светке из перпендикулярного класса, но будет, конечно, поздно и даже еще позднее. Мальчишки заметно мельче девчонок и не сидят, а полулежат на сиденьях, потому как, ежели сидеть прямо, то ноги до полу еще чуть-чуть не достают. Лишь один белобрысый мальчик такого маленького роста, при котором терять нечего, сидит как следует и беззаботно болтает ногами. Мало того, он еще показывает целых четыре дули своему товарищу, сидящему напротив. Товарищ отвечает ему на том же языке, но всего двумя. Между прочим, это не так просто – показать сразу четыре дули. В детстве я умел складывать такие сложные комбинации из пальцев практически мгновенно. Мы даже спорили с товарищами – кто быстрее. Как ковбои из американских вестернов мы по команде выхватывали руки из карманов со сложенными фигами и совали их друг другу под нос. Моя младшая сестра, которой я иногда показывал свое мастерство в этом виде спорта, особенно, когда мы ругались, очень расстраивалась, поскольку по малолетству не могла изобразить такого же. Плакала, бежала к отцу, и он ей складывал два дополнительных кукиша из мизинцев, чтобы она могла достойно мне ответить. Интересно, сейчас она сможет сама это сделать или ей помешают многочисленные кольца на пальцах? И потом мне-то в метро фигней страдать просто, а ей как руль своего Мерседеса отпустить? То-то и оно.
***
Договорился встретиться с одной дамой по делам у нее на работе. Ну, на работе – так на работе. По делам – так по делам. Спрашиваю на всякий случай – когда она будет на этой самой работе. Мало ли какие у нее обстоятельства. Может она на пяти работах работает и мечется между ними точно ветеран броуновского движения. Дама подумала, чем-то волнующе пошелестела в телефоне и медленно, растягивая слова так, что они почти рвались на приставки, корни и суффиксы, ответила – Я думаю… я думаю, что к двум. - Прекрасно, - отвечаю, - а до которого времени вы там будете, чтобы мне не опоздать? – Допоздна. Часов до шести точно, а то и до начала седьмого.
***
Наконец пошел снег. Так довели народ его отсутствием, что старуха-вахтерша, выпускавшая меня с работы, от радости мурлыкала себе в седые усы «а снег идет, а снег идет…». И он идет, торопится, падает и снова идет. Должен успеть.
***
Второй месяц – ноябрь. Это как называется? У этого правительства зимой снега не допросишься. Утром дали снег всего на час. И какой снег… Я извиняюсь, перхоть и то бывает крупнее. У самих, небось, на дачах снега полно. Сугробы в человеческий рост величиной. А у нас только пошлины на подержанные иномарки такой высоты. И всё списывают на кризис. Так везде кризис. А в какой-нибудь Германии снега полно. Не говоря об Америке. Так и будем молчать? Будем праздновать бразильский новый год?! Только Владивосток и не покорился. Москва называется… А встали бы все на лыжи, вышли бы в едином порыве на асфальт… Ух, как они бы перепугались! Выдали бы нам старика Батурина. Мы б его прямо там, у Спасских ворот на лыжные палки и подняли бы. Но нет буревестников, нет… Эх, вы - менеджеры среднего звена...
***
Я обычное сало не очень люблю. Вот это белое, соленое, замороженное, которое резать ломко и холодно – нет, не люблю. А бывает такое как рулет, с мясными прожилками. Его торговки рыночные еще обматывают черными нитками суровыми. Не знаю как они его делают – может коптят слегка, а может варят в луковой шелухе. Как бы там ни было, а если толстый кружок такого рулета положить на горбушку черного хлеба и поверх сала намазать свежего хрена грамм пять или десять в тротиловом эквиваленте, который без всяких там сливок или других новомодных выкрутасов, а просто с солью и уксусом перетертый до крупных слез, да откусить не сразу, но… Воля ваша, а тех людей, которые норовят занюхать или вовсе запить водку какой-нибудь фантой, я ни понять, ни простить не могу. Ну, ладно, школа не уследила, университет проморгал. Но родители-то как воспитывали?! Эх… Бог им судья… Я, собственно, о другом. И как только она пошла мелкими пташечками, так сразу, не медля ни секунды, откусываем от сала с хреном и хлебом (язык не поворачивается назвать это сооружение худосочым, бухгалтерским немецким словом бутерброд) столько, сколько откусывают на прощанье, когда уж точно известно, что в этот дом вас больше не позовут. И вот тогда, от этого самого хрена, в затылке, в самой что ни на есть глубине мозжечка, засвербит сначала тоненько, а потом все толще, толще и как оно разноцветными искрами жахнет… Тьфу на вас - ну какой же это оргазм? Экие вы все озабоченные. И вовсе это не оргазм, а два оргазма. Как минимум.