Дом, в котором я прожил первые семь лет своей жизни, назывался просто: "Самогонщики". То есть, конечно, стоял он на улице имени человека с горячим сердцем и холодными конечностями и номер у него был - тридцать шесть дробь один, но назывался не иначе как "Самогонщики". Дом наш был "самостроевский", как тогда говорили. Отец мой выстоял на родном секретном заводе очередь, чтобы иметь право включиться в дружный коллектив строителей этого дома. Как только коллектив был укомплектован и родной завод наскреб по своим секретным сусекам достаточное количество бетонных плит, кирпичей и оконных рам, строительство началось. Так получилось (так почему-то всегда получалось), что строить начали в январе. Рытьё котлована под фундамент в январе представляет собой, мягко говоря, малоостроумное занятие, но сорок лет назад порядку было не в пример больше, чем сейчас, и все мы хорошо понимали, что остроумие отдельно, а отдельные квартиры… ну, в общем, понятно. Тавтологию разводить ни к чему. Морозы в моем детстве были, само собой, морознее и процесс с мертвой точки практически не двигался. Тогда решили греть землю. На секретном и от этого еще более родном заводе изготовили несколько десятков обогревательных аппаратов… нет, не так все просто. Сначала их спроектировали секретные конструкторы, потом секретные снабженцы выбили на их изготовление фонды, потом секретные рабочие их изготовили, а уж потом… наступила весна. Буквально ни с того, ни с сего. Вывезенные на место будущего котлована, установки заправили то ли соляркой, то ли мазутом и они, нещадно коптя, начали греть раскисшую землю. Эффект-таки был. Сгорела бытовка и заготовленные доски для опалубок. Проходивший мимо народ прозвал эти огнедышащие устройства из высококачественной, кстати говоря, секретной стали, самогонными аппаратами. Почему? Да потому. Оговорился народ, что называется, по Фрейду. С тех самых пор, вот уж сорок лет так дом и называют - "самогонщики". Неподалеку от нашего дома строился еще один дом, совершенно такой же, с позволения, архитектуры, но с названием "Караси". Котлован там вырыли летом (и такое случалось в нашем народном хозяйстве), но этим дело на несколько лет вперед и ограничилось. Начальство, настойчиво спрашиваемое народом, отвечало одно слово: "фонды" и со значением вздымало перст указующий вверх. Лето было дождливое. В котловане образовалась сначала лужа, потом большая лужа, потом лужа огромных размеров, потом заквакали лягушки и местная ребятня устремилась к этой луже с самодельными удочками. Что уж там можно было поймать - не представляю. А тогда - тогда и я ходил. Кто-то пустил слух, что старик Прохорович (которого все звали не иначе как "Прохерыч"), вохровец с родного, и от того еще более секретного завода, как-то поймал там карася. Может это был и не карась, а пустая бутылка, до собирания которых Прохерыч был большой охотник - о том история умалчивает и по сей день. Мы тогда, в приступе карасевой лихорадки даже с уроков сбегали, чтобы поудить в этом рыбном эльдорадо, да только все без толку. А вскоре и кусок фондов на строительство начальство изыскало где-то и котлован, вместе с нашими мечтами о карасе (о Карасе с большой буквы) засыпали землей. С тех самых пор, как легко догадаться, вот уж сорок лет… "Караси" и никак иначе. Прохерыч, кстати, хоть и был простым вохровцем, а в самострое вместе со всеми замечен не был. Собирая пустые бутылки денно и нощно, в свободное от дежурств время в электричках по маршруту "Серпухов - Москва" накопил он денег на кооператив. Говорили даже, что после его смерти (жил он бобылем) в сберкнижках на предъявителя оставалось, чуть ли не двадцать тысяч новыми деньгами. Определенно врали, потому как многие покойника на дух не выносили из-за его сквалыжности.