На станции «Маяковская» в вагон вошла юная дочь Кавказа с двумя длинными черными косами и такими темными огромными глазами, что в них без свечи или фонарика можно блуждать хоть всю жизнь. Она приоткрыла видавшую виды тульскую гармонь и заиграла «Где же моя темноглазая где в Вологде-где-где-где в Вологде-где…». Заиграла так осторожно, точно опоздавший или новенький ученик, переведенный из другой школы приоткрывает тяжелую и высокую дверь в класс и голосом, прерывающимся от волнения, спрашивает: «Можно войти?» Мелодия песни в ее исполнении звучала как-то странно – с одной стороны тихая, сонная Вологда и кисти рябин, и сад со скамьей у ворот, а с другой – горные кручи, грохот камнепадов и даже острая, на кончике кинжального лезвия лезгинка. Кому она играла – не знаю. Уж во всяком случае не нам. Впрочем, никто ее и не слушал, кроме двух казахов или киргизов, которые улыбнулись ей непонимающе, как улыбнулись бы венерианцы марсианам, столкнись они друг с другом случайно и на секунду на перроне межпланетного московского вокзала. Через минуту поезд остановился на «Белорусской» и девушка унесла свою мелодию в другой вагон.