СКАЛКА ЕКАТЕРИНЫ ВТОРОЙ. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
В музее истории московского метро не один, не два и даже не три зала. Это и понятно – история московского метро уходит своими корнями вглубь средневековья. Первые подземные пути сообщения, о которых не сохранилось никаких упоминаний, были устроены в Москве еще при Великом князе Василии Втором, прозванным за это Темным. Линия была всего одна, и катался по ней Василий с ближними боярами и дружиной. Через какое-то время, двоюродные братья Василия – князья Дмитрий Шемяка, Василий Косой и Дмитрий Красный, бывшие с ним в страшных контрах, построили свои, перпендикулярные линии. Что творилось на станциях пересадок… Бояре лаются, дружинники на мечах бьются, холопы, которые должны на веревках тянуть эскалатор, за шестеренки прячутся и дрожат, дрожат… Однажды дошло до того, что Ваське Косому, желавшему прокатиться по великокняжеской линии, неосторожно закрытыми дверями прищемило… После чего в народе его стали звать… И потом еще два десятка лет ходили войной друг на друга.
От тех допотопных времен нам не дошло, можно сказать, ничего. Вот только Сокольническую линию метро, основанную еще Дмитрием Красным, до сих пор красят в красный цвет на картах, хотя никто уж и не упомнит по какой причине.
При Иване Грозном была построена еще одна, опричная ветка до самой Александровской Слободы с тремя промежуточными станциями – Скуратовской, Басманной и Вяземской. В целях соблюдения безопасности Государя царский поезд эти станции проезжал без остановок, но на перронах в самый момент проезда самые красивые боярские дочери водили при свечах на перроне хороводы, причем каждая девица была наряжена в особенное прозрачное платье подземной нимфозории с туфельками. Грозному так нравились эти хороводы, что он, бывало, по нескольку раз в неделю катался из Москвы в Александров и обратно.
При Грозном появились и некоторые новшества в работе подземки. Ток по рельсам метро, конечно, не шел, но завели специально обученных людей, которые упавших на рельсы трясли как груши и кололи толстыми бронзовыми булавками.
Завершает этот раздел экспозиции картина «Иван Грозный подталкивает к краю платформы своего сына».
В конце семнадцатого века Петр Первый приказал выкопать в Измайлово потешное метро. До наших дней оно, к сожалению, не дошло. Архивистам удалось найти всего один, чудом сохранившийся, проездной документ того времени, на котором рукой молодого Петра нацарапано «Белет Аны Монс» и посажена клякса, пронзенная стрелой, да в конце девятнадцатого века археологи умудрились найти полуистлевшую треуголку сержанта подземной роты Измайловского полка с вышитыми серебром вензелем «ПА» и серебряным же рожком. Что касается рожка на шляпе, то он, скорее всего, свидетельствует о том, что сержант был дежурным по перрону и трубил отправление и прибытие поездов, а вот споры о вензеле «ПА» не утихают и по сей день. Официальная наука считает, что они расшифровываются как «Петр Алексеев», а энтузиасты-краеведы с пеной у рта доказывают – «ПА» есть не что иное, как «Петя и Аня».
Перейдем в следующий зал. Известно, что первое советское метро в Москве было имени Лазаря Кагановича. После разоблачения культа личности, имени Лазарь, впрочем, как и имени Иосиф, стали чураться. Метро переименовали, но пионеры метростроя, помня руководящую роль Кагановича в деле создания московского метрополитена, стали вполголоса называть между собой одну из станций «Лазаревской». Лет пять или даже семь называли, пока кто-то не донес на них в высшие партийные инстанции. Дело до суда не дошло, но пионеров пропесочили сильно. Старики пороптали-пороптали и стали называть «Лазаревскую» как все. Только несколько верных сторонников сталинского наркома не сдались. На тайном собрании их ячейки они на одной из станций тайным же голосованием выбрали большой стальной болт из тех, что крепил какое-то декоративное панно к стене, и стали называть его «Лазарем». Не было месяца, чтобы не приходили они прикоснуться к нему, а одна старушка даже приходила с фланелевой тряпочкой и любовно протирала ему шестигранную головку. Конспирация была строжайшей. Мы бы не узнали обо всем этом никогда, если бы умирая, один из первых метростроевцев не открылся секретарю домовой партийной ячейки. Само собой, болт немедленно вывинтили и заменили на благонадежный, по имени то ли Федор то ли Николай, а вывинченного Лазаря случайно подобрала неизвестная уборщица и долгие годы прятала дома, незаметно вкрутив его в голову мужу. Тот, кстати, так ничего и не заподозрил. Только теперь, после ухода коммунистов навсегда и их возвращения, болт смог занять почетное место в экспозиции музея.
Вот за стеклом лежит пожелтелый номер газеты «Вечерняя Москва» шестидесятых годов, посвященный пуску в эксплуатацию первой очереди Калужско-Рижской линии. В статье специально разъясняли москвичам, что линия в Калуге не начинается и в Риге не заканчивается. Москвичи, как известно, очень доверчивы - у них и Варшавское шоссе заканчивается в Варшаве, а с Павелецкого вокзала поезда и вовсе идут в Павелецк. Другое дело недоверчивые петербуржцы – и вокзал у них есть Московский, и на вагоне поезда написано «Санкт Петербург - Москва», а спроси их, куда они едут – так сейчас же скривятся и пробормочут что-то про большую деревню.
Со строительством метро в эпоху застоя связано множество легенд. Некоторые документы из рассекреченных архивов московского метро, не представленные в музее, проливают неверный свет на эти истории. В семьдесят пятом году или в начале августа или после обеда, один из отрядов метростроевцев, загородившись проходческим щитом, сумел зарыться так далеко на Запад от Москвы, что оказался вне зоны поражения советских подземных бескрылых ракет. В одной из стран Западной Африки, где беглецы вышли на поверхность, много об этом писали в прессе острыми палочками на коре баобаба. Одна из таких палочек сохранилась в архиве нашего посла, и он передал ее в дар музею.
В зале, где представлены материалы, рассказывающие о метрополитенах ближнего зарубежья, выделяется удивительная мозаика, подаренная к шестидесятилетию московского метро киевскими тогда еще товарищами. Она называется «Голубой вагон» и выложена из нескольких тысяч кусочков редчайшего голубого сала.
Завершают экспозицию два уникальных экспоната со станции метро «Площадь Революции» – пуля из нагана бронзового матроса и блоха собаки пограничника. Что касается пули, то ее извлекли из тела одного назойливого пассажира, который в нетрезвом виде дергал за ленточки бескозырки уставшего к концу смены революционного матроса. Еще и за дуло нагана хватал. Тут и стальные нервы не выдержат. Не говоря о бронзовых. Раз от него матрос легонько наганом отмахнулся, другой… а на третий и…
У блохи собаки пограничника длинная история. Она прожила долгую, полную испытаний жизнь, прежде чем попасть в музей на заслуженный отдых. Еще во время строительства этой станции, Сталин, рассматривая чертежи станции и рисунки ее скульптур, приказал украсить ее чем-нибудь таким особенным, чего не только у нас, но даже и у проклятых империалистов нет.
Думать долго не стали – решили пойти проторенной дорожкой. Взяли да и выковали блоху, чтоб посадить ее на собаку пограничника, а поскольку собака была отлита из бронзы, то и блоху изготовили из того же материала. Сначала-то хотели блоху посадить на пограничника, чтоб какой-никакой, а за ней присмотр был. Умные люди, однако, отсоветовали, поскольку блохастый советский пограничник смотреться будет неаккуратно. И жила себе на собаке блоха припеваючи много лет. И все гости столицы, хоть наши, хоть иностранные, непременно с ней фотографировались. После войны, однако, появилось странное поверье среди студентов. Кто потрет нос собаке – тот сдаст зачет или экзамен. И стали ей двоечники нос тереть. Рук не моют, но трут. Антисанитарию развели страшную. Блоха начала болеть, покрываться зеленым налетом, а потом и заявление с просьбой о пенсии написала. Ей к тому времени под семьдесят уже было. Подлечили ее и в музей. Теперь она на законном отдыхе, на бархатной подушечке, а рядом с ней на такой же подушечке лежит написанное ее левой задней ножкой (она была левша) заявление. Только его никто видит, потому как уж очень оно маленькое.
***
Теперь к юбилею Николая Васильевича везде выставки. В Историческом музее выставлены даже фантики от конфет, выпущенных к столетнему юбилею писателя. Среди них фантик с Тарасом Бульбой. Ну и цитата из повести «Добре сынку! Вот так колоти всякаго, как меня тузил: никому не спускай!». Фантик-то хорош, а цитату я бы взял другую «Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи?». Налепить этих конфет тонны две, загрузить в самолет и разбросать над всей Украиной. Над Молдавией, над Прибалтикой, над Грузией тоже разбросать. Чтоб они там все с ума посходили – что это все может означать? Возили бы на экспертизу эти конфеты в Совет Европы и в НАТО. Искали бы в них полоний и руку Москвы. Дурни! Разве рука влезет в конфету? Даже и палец не влезет. Не рассчитали мы! В следующий раз понаделаем шоколадок. Хоть пальцы...
***
У гоголевского портфеля, в котором хранилась рукопись «Мертвых душ», и который нам, наконец, решился показать музей Пушкина к юбилею писателя, довольно странная история. У кого он только не побывал. Однажды, когда им владела одна учительница младших классов, ее сын Пашка десяти лет, случайно, собирая тетрадки в школу, перепутал портфели и положил не в гимназический, а в портфель Гоголя свое сочинение на тему о том, как он провел лето. На другое утро выяснилось, что в сочинении нет ни единой ошибки. Даже и самая последняя запятая стоит на своем месте. Сообразительный мальчик, стал брать сочинения своих товарищей на ночевку в портфеле. За этот, с позволения сказать, «постой», одноклассники платили ему по две копейки с листа, а те у кого денег не было, приносили то бублик с маком, то калач, а то и перочинный ножичек с затейливой наборной рукоятью. Вся эта история закончилась нехорошо, некрасиво. Кто-то из товарищей Пашки пожаловался родителям и… сидеть незадачливый коммерсант толком не мог неделю, а то и больше.
Потом следы портфеля теряются и через десятков лет и обнаруживаются уже в фондах какого-то провинциального литературного музея. Уж как случилось, что в портфеле пролежала два или три месяца рукопись рассказа сотрудника музея – никто не знает. Сам-то сотрудник, недолго погоревав о пропаже, легко восстановил весь рассказ по памяти, напечатал в местной газете «За наше счастливое прошлое» и гонорар пропил с такими же писателями, как и он сам в местной чайной. Когда же отыскалась первая рукопись, то удивлению автора не было предела – из всего рассказа нетронутой оказалась только фамилия автора - Копейкин. Даже само название было изменено на более звучное и интригующее. Слог стал таким легким и блестящим, образы такими сложными и многогранными… Следы Копейкина и его рукописи исследователям проследить не удалось. Кажется, он уехал с рукописью своего рассказа в Москву, обивать пороги тамошних редакций и там сгинул. Уже потом, через год или два, как ему пропасть, ходили слухи, что объявилась в столице шайка из самых что ни на есть изгоев приличного литературного общества – всклокоченные поэты, испитые прозаики и оборванные эссеисты, промышлявшие кражей рукописей знаменитых писателей. И атаманом этой шайки был не кто другой…
Портфель же забрали в Москву. Сначала решили создать секретную комиссию, по выяснению его чудесных свойств, пригласили в нее известных писателей и литературоведов в погонах и даже провели первое секретное заседание, но как-то потом все сошло на нет, а сам портфель нечувствительным образом оказался у одного секретарей союза писателей. Лежал у него в сейфе. Периодически клал он в него разные свои рассказы, повести и даже один роман. Полежат рукописи квартал или два, достанет он их – диво дивное, а не рассказы. Начнешь читать – не оторвешься. Только одно в них нехорошо – не потрафляют они властям. Такое иногда в тексте отыскивалось, что остатки волос у этого секретаря становились дыбом. Шляпу на голову натянет, чтоб сослуживцы не видели, как он некоторым образом взъерошен, в кресло вожмется и сидит, дрожит. Ну, кто ж выдержит долго такие пытки. Да и зачем они ему при такой-то зарплате, квартире и машине? Ради чего, спрашивается? Отнес он портфель в музей и зажил себе пропиваючи.
А снаружи портфель как портфель. Самый обычный. Светло-коричневой кожи с одним замком и двумя металлическими пряжками для ремней. Почему-то фотографировать его запрещено. Уж как я ни упрашивал старушку, следящую за порядком в этом зале – ни за что она не соглашалась. Тогда я сфотографировал его тайком – камерой телефона. Ну и еще несколько экспонатов. Домой пришел, стал переносить фотографии из телефона в компьютер – все есть, а вместо фотографии портфеля какое-то размытое зеленое пятно. Черт его знает почему.
***
В музей кулинарного искусства, что в Большом Рогожском переулке, на экскурсию надо записываться. Администратор всех предупреждает – приходить можно только сытым. Были случаи нападения экскурсантов на экспонаты. Хорошо, если на стенде лежит действующая, хоть и немного зачерствевшая, модель пирожка или булочки. А если это пластмассовый или железный муляж? Я своими зубами глазами видел огромную пластмассовую кулебяку с торчащими из нее… Не будем, однако, забегать вперед. Начнем с самого начала.
Открывают экспозицию предметы кухонной утвари разных народов. Тут и ухваты, и сковородки, и шумовки, и загадочные чумички, которые есть не что иное, как самые обычные половники. Когда повар ругает поваренка половником или мокрым полотенцем, то кричит ему в сердцах: «Что встал как чумичка? Давай, работай!». Подобные восклицания встречаются в разных профессиях. К примеру, врач может сказать медсестре… Впрочем, о врачах не стоит и упоминать. Они большие затейники по части сказать медсестрам. Да и вообще это все могут потом дети прочесть. Лучше возьмем аналогичное высказывание из семейной жизни. Жена, бывает, скажет мужу: «Что ты разлегся, как…» и даже ударит его скалкой.
Кстати, о скалках. В музее они расположены на отдельном стенде, в зале семейной кухни. Жемчужина коллекции скалок – скалка красного дерева с тончайшей резьбой и вставками уральских самоцветов. Именно ей встречала Екатерина Великая Григория Орлова из загулов. Надо сказать, что приемы владения боевой скалкой довольно сложные. При музее проводятся специальные мастер-классы, где начинающие жены могут обучиться этому древнему, но вечно современному искусству под руководством опытных стерв наставниц.
Но вернемся к кухонной утвари народов мира. Она представлена в музее с большой полнотой. От микроволновых печей и сложнейших радиоуправляемых чайников до самых простых кухонных принадлежностей папуасов Новой Гвинеи, привезенных в Россию еще в девятнадцатом веке Миклухо-Маклаем. Их всего два, этих предмета. Один из них – тонкая, заостренная палочка для накалывания дождевых червяков и личинок крупных жуков. Палочка эта принадлежала вождю племени и потому украшена искусно вырезанными на ней сценами охоты на дикого новогвинейского вепря. Второй предмет – затвердевший комок обычной глины. Глиной папуасы обмазывали живого вепря и запекали в яме с раскаленными камнями. Считается, что визг, который при этом издает свинья, делает ее мясо не только нежнее, но и полезнее.
Нельзя пройти мимо метровой шпажки для канапе. На самом деле это ее макет, но уменьшенный в три раза. Оригинал шпажки хранится в Лондоне, в Британском музее. В середине восемнадцатого века ее привез из путешествия в Бробдингнег судовой врач барка «Антилопа» по фамилии Гулливер.
В коллекции музея есть и еще один экспонат из Англии. Это портрет Робина Бобина Барабека в старости, кисти Уильяма Ростбифа. Перед нами высохший старик совсем не похожий на того розовощекого бутуза, скушавшего сорок человек и корову, и быка, и кривого мясника. Оказывается, всю жизнь его так мучила и угрызала совесть, что он решил уморить себя непосильной диетой.
Зал русской кухни украшает огромное полотно неизвестного художника «Иван Грозный откармливает своего сына к празднику». Кухонных артефактов того времени сохранилось мало, а потому под картиной находится экспонат из другой эпохи – берестяной короб и в нем надкусанный пирог с зайчатиной. Тот самый, который Меньшиков продал за копейку юному Петру. Удивительна судьба этого экспоната. Долгое время он хранился в частной коллекции, во Франции, в семье потомков эмигрировавших после семнадцатого года князей Сапожищевых-Бутузовых. Лишь в конце девяностых годов прошлого века русский миллиардер-патриот выкупил короб и пирожок, чтобы подарить их музею.
На отдельной стене висят в красивых рамках меню царских торжественных приемов в Кремле. О, эти меню, украшенные виньетками кисти Васнецова, Поленова и Бенуа! Не читать их надо, но раздать участникам какого-нибудь огромного хора с тем, чтобы они пели на разные голоса каждую перемену блюд. Вот басом выпевают жаркое из дичи или бараньи котлеты со спаржей. Рулет из рябчиков – это сопрано. Холодное из рябчиков и гусиной печенки – уже меццо-сопрано. Ветчина на вертеле с мадерой – глубокое, грудное контральто. А уж дисканты поют консоме, прозрачное, точно безмятежный, теплый океан у побережья Сейшел или Багам, на янтарной поверхности которого качается листик петрушки или несколько ресничек укропа. И совсем тонким, захлебывающимся от слюны голоском спеть крошечные, величиной с крупную пуговицу, слоеные пирожки с утиным мясом или ливером, лежащие на тонкой тарелочке с голубой каемочкой рядом с бульонной чашкой.
Надо сказать, что идея желудочных песен не нова. В старину в русских трактирах часто вешали клетки с певчими птицами. Этих соловьев или канареек специально обучали таким трелям, что у посетителей разыгрывался просто волчий аппетит. Теперь это искусство давно утрачено и соловьев не встретишь даже и в лучших московских ресторанах. Поговаривают, однако, что люди очень и очень состоятельные все же имеют таких птиц в своих домах, чтобы возбуждать свой аппетит, утомленный гастрономическими изысками.
В советском разделе у посетителей неизменно вызывает интерес фартук повара столовой общепита, с десятками нашитых карманчиков для обрезков мяса, масла и рыбы уносимых домой. В снаряженном состоянии, после окончания рабочего дня, такой фартук мог весить более десяти килограммов.
Рядом с фартуком висит форменная юбка официанта кремлевской столовой для самых высоких партийных бонз. С виду самая обычная черная строгая юбка, но подбита она сзади толстым слоем простеганной ваты. Нет, вожди наши ничего плохого с официантками не делали. Да и не могли по причине почтенного возраста и многочисленных болезней, но очень любили похлопать или ущипнуть за подлежащее симпатичную официантку. Членов политбюро много, а она одна. Домой придет – хоть лед к одному месту прикладывай – так оно распухло. Ни сесть, ни лечь. И ведь старикам-то не откажешь в их невинных удовольствиях. По морщинистым рукам не дашь – еще не дай Бог отнимутся. Да и сколько им оставалось тех щипков и хлопков… Вот и нашли выход из положения.
В одном из музейных коридорчиков сиротливо притулились несколько экспонатов из раздела «Холостяцкая кухня», подаренных музею частными коллекционерами. В трехлитровой банке лежит нечто серое, бурое и малиновое с белыми включениями шпига. На этикетке перед банкой написано «Еда мужская, два килограмма». Над банкой, на стене висит триптих неизвестного московского художника Маковского-Бублика «С утра и до вечера», котором изображена яичница-глазунья с катарактой на оба глаза, несколько слипшихся насмерть пельменей, и сморщенная от злой горчицы сосиска.
На отдельных столах стоят шедевры современных кондитеров-шоколатье. Нет такого экскурсанта, который не задержался бы возле скульптуры обнаженной девушки из белого шоколада. С ней связана одна из многочисленных примет, в которые так верят москвичи, трущие нос бронзовой собаке на станции метро «Площадь революции» или целующиеся на мостике в Нескучном саду. Уж кто и когда придумал, что лизнувший грудь шоколадной девы будет неутомим в любовных играх – я не знаю. Может быть московский обычай – младший брат веронского обычая подержаться за бронзовую грудь Джульетты. Может и так. Знаю только, что администрации музея приходится чуть ли не раз в квартал уносить скульптуру на реставрацию.
У самого выхода посетителей ожидает сюрприз – маленький ящичек с десятком кнопочек. Нажав наугад какую-либо из них, можно услышать, как из скрытых за стенными панелями динамиков раздастся голос: «Сдачи не надо!» или «Дайте жалобную книгу!», или «Девушка! Уже половина второго, а я все жду первого!». Когда любопытные вдоволь наслушаются, экскурсовод нажмет еще одну кнопочку и зазвучит лучшая запись коллекции: «Чилаэ-э-эк! Шампанского!» в гениальном исполнении Шаляпина и цыганского хора из ресторана «Яр».
***
МУЗЕЙ «ПАЛАТЫ СТАРОГО АНГЛИЙСКОГО ДВОРА»
Ничего в палатах английских купцов в Москве не сохранилось от времен их постройки – только каменные тесаные блоки, из которых сложены подвалы и часть стен. Остальное реконструировано. «Все выглядит, как новое, из чистки». В девяносто четвертом году приезжала Елизавета Вторая, расписалась в книге почетных посетителей и подарила музею макет той самой нимфозории, которую Левша подковал. Макет, кстати, выполнен в одну треть величины блохи. Сколько лет прошло с тех пор – мы уж и ружья кирпичом почти не чистим – а все англичане успокоиться не могут. Задели мы их за железное. Конечно, подковывать блоху не стали – два раза одну шутку повторять никакого интереса нет, а только наши эксперты ее краем глаза посмотрели, и видят – блоха-то насквозь больная. На главной сердечной шестеренке трех зубьев не хватает, а те, которые есть – считай, наполовину стесаны. Ну, и все ножные шарниры ржавчиной поедены. Уж какие там верояции – ей, бедной, надо на первую группу садиться, а лучше ложиться и лежать, не двигаясь. Она и лежала. Английский посол раз в год наведается чаю попить с директором музея, на блоху одним глазком глянет, убедится, что она, болезная, в своей коробочке на красном бархате не шевелится, улыбнется уксусно, по-английски, пожелает удачных покупок директору и в посольство укатит.
Так бы оно и продолжалось, кабы не новый президент. Уж как он прознал про английскую нимфозорию – не знаю. У него докладчиков много. Вызвал он к себе предыдущего президента премьер-министра.
- Как же так, - спрашивает, - целое министерство нанотехнологий у нас есть, а одну несчастную блоху…
И так нехорошо на премьера посмотрел... Вернулся тот к себе в Белый дом, лег на премьерский диван, лицом к стенке повернулся и так ему стало обидно… Обедать его звали не пошел. Ни на письма, ни на звонки целых пять минут не отвечал. Приходил директор ФСБ – звал играть в разведчиков – даже с ним не пошел. Ну, да на обиженных, как известно, воду возят. Еще через пять минут премьер-министр вскочил и приказал немедля вызвать министра нанотехнологий. Привезли его. Министр еще на горных лыжах был, и снять их не успел – так быстро его привезли. Стоит, понять ничего не может – только веснушками своими хлопает да лыжными палками по полированному паркету царапает. Впрочем, что тут понимать, когда дадено тебе две недели сроку на все – тут исполнять надо, а не то самого в блоху превратят и танцевать заставят.
Поехал министр по институтам, заводам и фабрикам – искать мастера. К одним заедет – они китайские батарейки делают, у других в институте китайские полотенца по лицензии шьют – до того махровые, что просто оторопь берет, а третьи и сами уж китайцы. Купили бывший ракетный завод, перестроили его в огород и выращивают репчатый лук. Луковицы такие огромные – с голову министра. Китайцы уверяли, что и не глупее. Неделю министр таким манером проездился и устал как собака. Он, между прочим, еще и на лыжах был, поскольку времени их снять у него так и не было. Положение такое – хоть в отставку подавай. Пригорюнился он… - Вот, думает, нашли рыжего… С другой стороны – еще неделя осталась. Бог не выдаст, а свинья… тут он стал считать свиней, которые не съедят, сбился со счета на третьем десятке, плюнул в сердцах и решил не сдаваться заранее. На Урале, по слухам, еще остались могикане, которые знали в какой руке молоток, а в какой напильник держать. Дали ему в агентстве адресок одного оборонного завода в Нижнем Тагиле, где не платили всего два года зарплату, и народ еще не успел разбежаться. Вот туда он лыжи и навострил.
Вовремя приехал – там как раз на металлолом все растаскивали и помещения под офисы и солярии с магазинами в аренду сдавали. Министр мигом к директору завода. Наобещал ему с три короба – и тюрьму, и суму, и черта в стуле, на котором директор уж еле сидел. Оборонный же завод, мать его… Ты здесь что?! Ты здесь чем, в том смысле, что за каким?! Да за тот бардак, что ты на вверенном тебе предприятии развел партбилет «Единой России» на стол положишь! Все счета твои прикроем! Дом в Испании, на тещу записанный, отберем!
И давай на него лыжами наезжать, да палками, куда не хочешь, тыкать.
- Ну, - отвечает директор, когда его в чувство после обморока привели, - так бы сразу и сказали. Помогу, конечно, чем смогу. Кадры у меня уж не те, но за одного парнишку я вам ручаюсь. Что хочешь смастерит. Рукастый очень. Лезет ими везде, зараза…
- Левша? – спрашивает министр.
- За это не беспокойтесь - отвечает директор – левшее не бывает. У него как раз обе левые.
Ровно через неделю после того разговора приехали президент и премьер-министр и на Варварку, в палаты Старого Английского Двора. Ночью приехали, инкогнито. Разбудили директора музея, который третьи сутки не спал – ждал высоких гостей. Тот по узкому коридорчику, в толстой стене сделанному, повел их в специальную комнату, в которой нимфозория английской работы хранилась. Заходят, а Левшу как раз министр нанотехнологий за вихры таскает.
- Что ж, - кричит, ты чудила из нижнего Тагила с тонким механизмом сделал, а?! Мало того, что как лежала, так и лежит – так ее еще и раздуло. Ты посмотри сам в мелкоскоп-то, идиот! Вишь, у нее пластинки стальные на пузичке как изогнулись! Того и гляди – лопнет.
Глянули премьер и президент в мелкоскоп – и, правда, изогнулись. Премьер так лицом потемнел, что в комнату пришлось еще две лампы внести. У министра тут душа в лыжи-то и ушла. Всё, думает, сейчас меня на шестеренки и разберут… Прямо на этом столе… Тут президент опять посмотрел в мелкоскоп и говорит:
- Погодите ругаться. Тут, видно, Левшой что-нибудь сверх понятия сделано.
Подозвал его ласково и спрашивает:
- Ну, показывай нам – в чем тут твоя работа. Неужто ты только заворот шестеренок блохе устроил и все?
- Нет, - отвечает Левша, - про такое вы даже и думать не могите. Сердечную шестеренку я ей заменил в лучшем виде, все коленные чашечки от ржавчины очистил и смазал. Так что, ежели б она могла – танцевала бы такой брейк-данс…
- Елки зеленые! - восклицает премьер, - так отчего ж ей не можется?!
- В тягости она, - прошептал Левша и глаза опустил. Кабы вы подождали с полчасика – она б и родила. У них, у мелких, все быстро происходит. Она и того… то есть… только два с половиной часа назад.
Тут все три начальника разом и выдохнули:
- Как же ты, стервец, ее обрюхатить смог?!
- Так ведь нанотехнологии, - сказал Левша и покраснел как наше бывшее знамя, – Вы же сами все уши нам прожужжали…
Английскому послу никаких подробностей этой истории не рассказывали. Продемонстрировали, как резво скачет поздоровевшая блоха и все. Он и от этого зрелища стал грустен как английская лошадь. Приплод нимфозории (она разрешилась двойней) показывать пока никому не велели. То есть президент-то хотел похвастаться, пока он,… но премьер… - Подождем, говорит, пока. Пусть королева приедет. Вот мы ей вместе я и покажу.
Что же до Левши…
***
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ МУЗЕЙ А.С. ПУШКИНА
На одном из парадных портретов Пушкина такой густоты бакенбарды, что администрация музея приказала музейным старушкам каждое утро перед открытием их расчесывать. Между прочим, на портрете Ермолова бакенбарды едва ли не гуще будут, но к Алексею Петровичу даже и близко не подходят – уж больно грозен он на вид.
Из музейного гардероба можно пройти на выставку, устроенную в подвале. У выставки странное название «Деньги - Пушкин – деньги». Тут уж, кажется, надо было выбрать что-нибудь одно – или Пушкина или деньги. С последними Александр Сергеевич был связан единственно фразой «А кто платить будет? Пушкин?!»
Ну, да не об том речь. В этом самом подвале есть комната, оклеенная кроваво-красными обоями, с ломберными столами, бронзовыми канделябрами, разбросанными везде тройками, семерками и тузами, мелками, долговыми расписками и преогромным, украшенным золотыми и серебряными блестками, пауком, свисающим с потолка. Видимо паук по замыслу организаторов выставки символизирует пагубную страсть к азартным играм. Сейчас-то паук молчит, блестки его потускнели и даже с потолка циклопическое насекомое свисает из последних сил, а при открытии выставки он страшно шевелил мохнатыми лапами и тянул их к министру культуры, шипя механическим голосом: «Моя прелесссть», чем напугал его до полусмерти… Признаюсь, насчет «прелести» я загнул. Да и паука никакого поначалу не было. Сидела сморщенная старуха в вольтеровском кресле. Желтая, с отвислыми губами. Качалась из стороны в сторону. Министра подвели к ней, чтобы рассказать о замысле… Кто ж знал, что он кинется к бабке с криком «Открой три верных карты, карга, а не то…». Да так ужасно закричал, что графиня, хоть и была искусно сделанной куклой, однако же затряслась от страха и в ту же секунду отдала своему механическому Богу душу, каковая из нее и высыпалась в виде трех винтиков, двух блестящих шайбочек, четырех гаек с левой резьбой и одной тугой пружины, отпрыгнувшей от тела метра на полтора, если не на два. Это уж потом, когда напуганного министра отпоили коньяком, а куратора выставки лишили всех чинов, наград и над его вмиг облысевшей головой прочли «И тут же хладный труп его похоронили ради бога», тогда сделали тряпичного паука. Такого и ребенок не испугается. А пружинку, выскочившую из механической старухи так и не нашли.
Не хотите верить – так и не верьте. Лучше я вам расскажу про пушкинский цилиндр, который украшает собою витрину выставки «Моя родословная» на первом этаже музея. Это уж такая правда, что правдее и некуда. Цилиндр такой высокий, что в нем даже неопытный фокусник мог бы спрятать десяток кроликов или одну девушку для распиливания. Александр Сергеевич носил его долго, а потом подарил в порыве дружеских чувств Петру Андреевичу Вяземскому. Само собой, без кроликов и девушки. Вяземский его почти не носил – пушкинская голова была больше вяземской и потому цилиндр вис у него на ушах. Так и пролежал этот подарок в шкафу до тех самых пор, пока один из наследников князя случайно не увидел, что в прореху шелковой подкладки цилиндра выглядывает рукопись тринадцатой главы «Евгения Онегина». Оказалось, что Пушкин написал эту главу на случай материальных затруднений. Думал продать, если долги замучают или в карты проиграется. А поскольку в карты он часто проигрывался и уж одну главу из романа спустил в штосс, то, зная свою азартную натуру, зашил от греха и себя подальше рукопись в цилиндр. Да и забыл … Чувствую, что морщите вы скептически нос. И пожалуйста. Все эта чистая правда, такая же как случай с пушкинской шкатулкой красного дерева, со множеством отделений, подаренной Гоголю. Пушкин был вообще широкой души человек. Часто дарил друзьям свои вещи. Бывало, так разойдется, что дарит все, что под руку попадется. И, попробуй, откажись – обидится страшно. Соболевскому однажды подарил... Наталья Николаевна, по воспоминаниям современников, его за эту выходку... Так вот, про шкатулку. Ее Александр Сергеевич как-то раз выиграл в карты. Литературоведы даже знают у кого, поскольку поэт записал в своем дневнике «Играли в карты у конногвардейца Нарумова». Нарумов в тот вечер проигрался в пух и прах. Наличные деньги у него кончились – так он поставил на кон и шкатулку, и каурую кобылу, и меделянского щенка и даже поломанную шарманку, которая играла «Мальбруг в поход собрался». Понятное дело, что ни щенок, ни кобыла до открытия музея не дожили, а шарманку дети буквально за пару дней доломали окончательно. И хорошо сделали, а то у Натальи Николаевны при первых звуках песни о Мальбруге начинал дергаться глаз Александра Сергеевича. Впрочем, наверное я про глаз утверждать не берусь. Об этом никаких записей не сохранилось. Шкатулку же Пушкин подарил Гоголю, перед тем как тот собрался уезжать в Италию. Гоголь ее сунул, не глядя, в дорожный сундук и только в Риме открыл. И среди квадратных закоулков, среди перегородок с крышечками и без крышечек нашел удивительные купчие крепости на мертвых крестьян… Конечно, Николай Васильевич потом присочинил к шкатулке выкладки из карельской березы и потайной ящичек для денег. Он и вообще был большой мастер присочинить.
Что же касается пары сережек с рубинами и брильянтами, принадлежавшими Наталье Николаевне и выставленных в витрине рядом с пушкинским цилиндром – так их подарил ей Ланской и к заявленной теме «Моя родословная» они не имеют никакого отношения.
От тех допотопных времен нам не дошло, можно сказать, ничего. Вот только Сокольническую линию метро, основанную еще Дмитрием Красным, до сих пор красят в красный цвет на картах, хотя никто уж и не упомнит по какой причине.
При Иване Грозном была построена еще одна, опричная ветка до самой Александровской Слободы с тремя промежуточными станциями – Скуратовской, Басманной и Вяземской. В целях соблюдения безопасности Государя царский поезд эти станции проезжал без остановок, но на перронах в самый момент проезда самые красивые боярские дочери водили при свечах на перроне хороводы, причем каждая девица была наряжена в особенное прозрачное платье подземной нимфозории с туфельками. Грозному так нравились эти хороводы, что он, бывало, по нескольку раз в неделю катался из Москвы в Александров и обратно.
При Грозном появились и некоторые новшества в работе подземки. Ток по рельсам метро, конечно, не шел, но завели специально обученных людей, которые упавших на рельсы трясли как груши и кололи толстыми бронзовыми булавками.
Завершает этот раздел экспозиции картина «Иван Грозный подталкивает к краю платформы своего сына».
В конце семнадцатого века Петр Первый приказал выкопать в Измайлово потешное метро. До наших дней оно, к сожалению, не дошло. Архивистам удалось найти всего один, чудом сохранившийся, проездной документ того времени, на котором рукой молодого Петра нацарапано «Белет Аны Монс» и посажена клякса, пронзенная стрелой, да в конце девятнадцатого века археологи умудрились найти полуистлевшую треуголку сержанта подземной роты Измайловского полка с вышитыми серебром вензелем «ПА» и серебряным же рожком. Что касается рожка на шляпе, то он, скорее всего, свидетельствует о том, что сержант был дежурным по перрону и трубил отправление и прибытие поездов, а вот споры о вензеле «ПА» не утихают и по сей день. Официальная наука считает, что они расшифровываются как «Петр Алексеев», а энтузиасты-краеведы с пеной у рта доказывают – «ПА» есть не что иное, как «Петя и Аня».
Перейдем в следующий зал. Известно, что первое советское метро в Москве было имени Лазаря Кагановича. После разоблачения культа личности, имени Лазарь, впрочем, как и имени Иосиф, стали чураться. Метро переименовали, но пионеры метростроя, помня руководящую роль Кагановича в деле создания московского метрополитена, стали вполголоса называть между собой одну из станций «Лазаревской». Лет пять или даже семь называли, пока кто-то не донес на них в высшие партийные инстанции. Дело до суда не дошло, но пионеров пропесочили сильно. Старики пороптали-пороптали и стали называть «Лазаревскую» как все. Только несколько верных сторонников сталинского наркома не сдались. На тайном собрании их ячейки они на одной из станций тайным же голосованием выбрали большой стальной болт из тех, что крепил какое-то декоративное панно к стене, и стали называть его «Лазарем». Не было месяца, чтобы не приходили они прикоснуться к нему, а одна старушка даже приходила с фланелевой тряпочкой и любовно протирала ему шестигранную головку. Конспирация была строжайшей. Мы бы не узнали обо всем этом никогда, если бы умирая, один из первых метростроевцев не открылся секретарю домовой партийной ячейки. Само собой, болт немедленно вывинтили и заменили на благонадежный, по имени то ли Федор то ли Николай, а вывинченного Лазаря случайно подобрала неизвестная уборщица и долгие годы прятала дома, незаметно вкрутив его в голову мужу. Тот, кстати, так ничего и не заподозрил. Только теперь, после ухода коммунистов навсегда и их возвращения, болт смог занять почетное место в экспозиции музея.
Вот за стеклом лежит пожелтелый номер газеты «Вечерняя Москва» шестидесятых годов, посвященный пуску в эксплуатацию первой очереди Калужско-Рижской линии. В статье специально разъясняли москвичам, что линия в Калуге не начинается и в Риге не заканчивается. Москвичи, как известно, очень доверчивы - у них и Варшавское шоссе заканчивается в Варшаве, а с Павелецкого вокзала поезда и вовсе идут в Павелецк. Другое дело недоверчивые петербуржцы – и вокзал у них есть Московский, и на вагоне поезда написано «Санкт Петербург - Москва», а спроси их, куда они едут – так сейчас же скривятся и пробормочут что-то про большую деревню.
Со строительством метро в эпоху застоя связано множество легенд. Некоторые документы из рассекреченных архивов московского метро, не представленные в музее, проливают неверный свет на эти истории. В семьдесят пятом году или в начале августа или после обеда, один из отрядов метростроевцев, загородившись проходческим щитом, сумел зарыться так далеко на Запад от Москвы, что оказался вне зоны поражения советских подземных бескрылых ракет. В одной из стран Западной Африки, где беглецы вышли на поверхность, много об этом писали в прессе острыми палочками на коре баобаба. Одна из таких палочек сохранилась в архиве нашего посла, и он передал ее в дар музею.
В зале, где представлены материалы, рассказывающие о метрополитенах ближнего зарубежья, выделяется удивительная мозаика, подаренная к шестидесятилетию московского метро киевскими тогда еще товарищами. Она называется «Голубой вагон» и выложена из нескольких тысяч кусочков редчайшего голубого сала.
Завершают экспозицию два уникальных экспоната со станции метро «Площадь Революции» – пуля из нагана бронзового матроса и блоха собаки пограничника. Что касается пули, то ее извлекли из тела одного назойливого пассажира, который в нетрезвом виде дергал за ленточки бескозырки уставшего к концу смены революционного матроса. Еще и за дуло нагана хватал. Тут и стальные нервы не выдержат. Не говоря о бронзовых. Раз от него матрос легонько наганом отмахнулся, другой… а на третий и…
У блохи собаки пограничника длинная история. Она прожила долгую, полную испытаний жизнь, прежде чем попасть в музей на заслуженный отдых. Еще во время строительства этой станции, Сталин, рассматривая чертежи станции и рисунки ее скульптур, приказал украсить ее чем-нибудь таким особенным, чего не только у нас, но даже и у проклятых империалистов нет.
Думать долго не стали – решили пойти проторенной дорожкой. Взяли да и выковали блоху, чтоб посадить ее на собаку пограничника, а поскольку собака была отлита из бронзы, то и блоху изготовили из того же материала. Сначала-то хотели блоху посадить на пограничника, чтоб какой-никакой, а за ней присмотр был. Умные люди, однако, отсоветовали, поскольку блохастый советский пограничник смотреться будет неаккуратно. И жила себе на собаке блоха припеваючи много лет. И все гости столицы, хоть наши, хоть иностранные, непременно с ней фотографировались. После войны, однако, появилось странное поверье среди студентов. Кто потрет нос собаке – тот сдаст зачет или экзамен. И стали ей двоечники нос тереть. Рук не моют, но трут. Антисанитарию развели страшную. Блоха начала болеть, покрываться зеленым налетом, а потом и заявление с просьбой о пенсии написала. Ей к тому времени под семьдесят уже было. Подлечили ее и в музей. Теперь она на законном отдыхе, на бархатной подушечке, а рядом с ней на такой же подушечке лежит написанное ее левой задней ножкой (она была левша) заявление. Только его никто видит, потому как уж очень оно маленькое.
***
Теперь к юбилею Николая Васильевича везде выставки. В Историческом музее выставлены даже фантики от конфет, выпущенных к столетнему юбилею писателя. Среди них фантик с Тарасом Бульбой. Ну и цитата из повести «Добре сынку! Вот так колоти всякаго, как меня тузил: никому не спускай!». Фантик-то хорош, а цитату я бы взял другую «Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи?». Налепить этих конфет тонны две, загрузить в самолет и разбросать над всей Украиной. Над Молдавией, над Прибалтикой, над Грузией тоже разбросать. Чтоб они там все с ума посходили – что это все может означать? Возили бы на экспертизу эти конфеты в Совет Европы и в НАТО. Искали бы в них полоний и руку Москвы. Дурни! Разве рука влезет в конфету? Даже и палец не влезет. Не рассчитали мы! В следующий раз понаделаем шоколадок. Хоть пальцы...
***
У гоголевского портфеля, в котором хранилась рукопись «Мертвых душ», и который нам, наконец, решился показать музей Пушкина к юбилею писателя, довольно странная история. У кого он только не побывал. Однажды, когда им владела одна учительница младших классов, ее сын Пашка десяти лет, случайно, собирая тетрадки в школу, перепутал портфели и положил не в гимназический, а в портфель Гоголя свое сочинение на тему о том, как он провел лето. На другое утро выяснилось, что в сочинении нет ни единой ошибки. Даже и самая последняя запятая стоит на своем месте. Сообразительный мальчик, стал брать сочинения своих товарищей на ночевку в портфеле. За этот, с позволения сказать, «постой», одноклассники платили ему по две копейки с листа, а те у кого денег не было, приносили то бублик с маком, то калач, а то и перочинный ножичек с затейливой наборной рукоятью. Вся эта история закончилась нехорошо, некрасиво. Кто-то из товарищей Пашки пожаловался родителям и… сидеть незадачливый коммерсант толком не мог неделю, а то и больше.
Потом следы портфеля теряются и через десятков лет и обнаруживаются уже в фондах какого-то провинциального литературного музея. Уж как случилось, что в портфеле пролежала два или три месяца рукопись рассказа сотрудника музея – никто не знает. Сам-то сотрудник, недолго погоревав о пропаже, легко восстановил весь рассказ по памяти, напечатал в местной газете «За наше счастливое прошлое» и гонорар пропил с такими же писателями, как и он сам в местной чайной. Когда же отыскалась первая рукопись, то удивлению автора не было предела – из всего рассказа нетронутой оказалась только фамилия автора - Копейкин. Даже само название было изменено на более звучное и интригующее. Слог стал таким легким и блестящим, образы такими сложными и многогранными… Следы Копейкина и его рукописи исследователям проследить не удалось. Кажется, он уехал с рукописью своего рассказа в Москву, обивать пороги тамошних редакций и там сгинул. Уже потом, через год или два, как ему пропасть, ходили слухи, что объявилась в столице шайка из самых что ни на есть изгоев приличного литературного общества – всклокоченные поэты, испитые прозаики и оборванные эссеисты, промышлявшие кражей рукописей знаменитых писателей. И атаманом этой шайки был не кто другой…
Портфель же забрали в Москву. Сначала решили создать секретную комиссию, по выяснению его чудесных свойств, пригласили в нее известных писателей и литературоведов в погонах и даже провели первое секретное заседание, но как-то потом все сошло на нет, а сам портфель нечувствительным образом оказался у одного секретарей союза писателей. Лежал у него в сейфе. Периодически клал он в него разные свои рассказы, повести и даже один роман. Полежат рукописи квартал или два, достанет он их – диво дивное, а не рассказы. Начнешь читать – не оторвешься. Только одно в них нехорошо – не потрафляют они властям. Такое иногда в тексте отыскивалось, что остатки волос у этого секретаря становились дыбом. Шляпу на голову натянет, чтоб сослуживцы не видели, как он некоторым образом взъерошен, в кресло вожмется и сидит, дрожит. Ну, кто ж выдержит долго такие пытки. Да и зачем они ему при такой-то зарплате, квартире и машине? Ради чего, спрашивается? Отнес он портфель в музей и зажил себе пропиваючи.
А снаружи портфель как портфель. Самый обычный. Светло-коричневой кожи с одним замком и двумя металлическими пряжками для ремней. Почему-то фотографировать его запрещено. Уж как я ни упрашивал старушку, следящую за порядком в этом зале – ни за что она не соглашалась. Тогда я сфотографировал его тайком – камерой телефона. Ну и еще несколько экспонатов. Домой пришел, стал переносить фотографии из телефона в компьютер – все есть, а вместо фотографии портфеля какое-то размытое зеленое пятно. Черт его знает почему.
***
В музей кулинарного искусства, что в Большом Рогожском переулке, на экскурсию надо записываться. Администратор всех предупреждает – приходить можно только сытым. Были случаи нападения экскурсантов на экспонаты. Хорошо, если на стенде лежит действующая, хоть и немного зачерствевшая, модель пирожка или булочки. А если это пластмассовый или железный муляж? Я своими зубами глазами видел огромную пластмассовую кулебяку с торчащими из нее… Не будем, однако, забегать вперед. Начнем с самого начала.
Открывают экспозицию предметы кухонной утвари разных народов. Тут и ухваты, и сковородки, и шумовки, и загадочные чумички, которые есть не что иное, как самые обычные половники. Когда повар ругает поваренка половником или мокрым полотенцем, то кричит ему в сердцах: «Что встал как чумичка? Давай, работай!». Подобные восклицания встречаются в разных профессиях. К примеру, врач может сказать медсестре… Впрочем, о врачах не стоит и упоминать. Они большие затейники по части сказать медсестрам. Да и вообще это все могут потом дети прочесть. Лучше возьмем аналогичное высказывание из семейной жизни. Жена, бывает, скажет мужу: «Что ты разлегся, как…» и даже ударит его скалкой.
Кстати, о скалках. В музее они расположены на отдельном стенде, в зале семейной кухни. Жемчужина коллекции скалок – скалка красного дерева с тончайшей резьбой и вставками уральских самоцветов. Именно ей встречала Екатерина Великая Григория Орлова из загулов. Надо сказать, что приемы владения боевой скалкой довольно сложные. При музее проводятся специальные мастер-классы, где начинающие жены могут обучиться этому древнему, но вечно современному искусству под руководством опытных стерв наставниц.
Но вернемся к кухонной утвари народов мира. Она представлена в музее с большой полнотой. От микроволновых печей и сложнейших радиоуправляемых чайников до самых простых кухонных принадлежностей папуасов Новой Гвинеи, привезенных в Россию еще в девятнадцатом веке Миклухо-Маклаем. Их всего два, этих предмета. Один из них – тонкая, заостренная палочка для накалывания дождевых червяков и личинок крупных жуков. Палочка эта принадлежала вождю племени и потому украшена искусно вырезанными на ней сценами охоты на дикого новогвинейского вепря. Второй предмет – затвердевший комок обычной глины. Глиной папуасы обмазывали живого вепря и запекали в яме с раскаленными камнями. Считается, что визг, который при этом издает свинья, делает ее мясо не только нежнее, но и полезнее.
Нельзя пройти мимо метровой шпажки для канапе. На самом деле это ее макет, но уменьшенный в три раза. Оригинал шпажки хранится в Лондоне, в Британском музее. В середине восемнадцатого века ее привез из путешествия в Бробдингнег судовой врач барка «Антилопа» по фамилии Гулливер.
В коллекции музея есть и еще один экспонат из Англии. Это портрет Робина Бобина Барабека в старости, кисти Уильяма Ростбифа. Перед нами высохший старик совсем не похожий на того розовощекого бутуза, скушавшего сорок человек и корову, и быка, и кривого мясника. Оказывается, всю жизнь его так мучила и угрызала совесть, что он решил уморить себя непосильной диетой.
Зал русской кухни украшает огромное полотно неизвестного художника «Иван Грозный откармливает своего сына к празднику». Кухонных артефактов того времени сохранилось мало, а потому под картиной находится экспонат из другой эпохи – берестяной короб и в нем надкусанный пирог с зайчатиной. Тот самый, который Меньшиков продал за копейку юному Петру. Удивительна судьба этого экспоната. Долгое время он хранился в частной коллекции, во Франции, в семье потомков эмигрировавших после семнадцатого года князей Сапожищевых-Бутузовых. Лишь в конце девяностых годов прошлого века русский миллиардер-патриот выкупил короб и пирожок, чтобы подарить их музею.
На отдельной стене висят в красивых рамках меню царских торжественных приемов в Кремле. О, эти меню, украшенные виньетками кисти Васнецова, Поленова и Бенуа! Не читать их надо, но раздать участникам какого-нибудь огромного хора с тем, чтобы они пели на разные голоса каждую перемену блюд. Вот басом выпевают жаркое из дичи или бараньи котлеты со спаржей. Рулет из рябчиков – это сопрано. Холодное из рябчиков и гусиной печенки – уже меццо-сопрано. Ветчина на вертеле с мадерой – глубокое, грудное контральто. А уж дисканты поют консоме, прозрачное, точно безмятежный, теплый океан у побережья Сейшел или Багам, на янтарной поверхности которого качается листик петрушки или несколько ресничек укропа. И совсем тонким, захлебывающимся от слюны голоском спеть крошечные, величиной с крупную пуговицу, слоеные пирожки с утиным мясом или ливером, лежащие на тонкой тарелочке с голубой каемочкой рядом с бульонной чашкой.
Надо сказать, что идея желудочных песен не нова. В старину в русских трактирах часто вешали клетки с певчими птицами. Этих соловьев или канареек специально обучали таким трелям, что у посетителей разыгрывался просто волчий аппетит. Теперь это искусство давно утрачено и соловьев не встретишь даже и в лучших московских ресторанах. Поговаривают, однако, что люди очень и очень состоятельные все же имеют таких птиц в своих домах, чтобы возбуждать свой аппетит, утомленный гастрономическими изысками.
В советском разделе у посетителей неизменно вызывает интерес фартук повара столовой общепита, с десятками нашитых карманчиков для обрезков мяса, масла и рыбы уносимых домой. В снаряженном состоянии, после окончания рабочего дня, такой фартук мог весить более десяти килограммов.
Рядом с фартуком висит форменная юбка официанта кремлевской столовой для самых высоких партийных бонз. С виду самая обычная черная строгая юбка, но подбита она сзади толстым слоем простеганной ваты. Нет, вожди наши ничего плохого с официантками не делали. Да и не могли по причине почтенного возраста и многочисленных болезней, но очень любили похлопать или ущипнуть за подлежащее симпатичную официантку. Членов политбюро много, а она одна. Домой придет – хоть лед к одному месту прикладывай – так оно распухло. Ни сесть, ни лечь. И ведь старикам-то не откажешь в их невинных удовольствиях. По морщинистым рукам не дашь – еще не дай Бог отнимутся. Да и сколько им оставалось тех щипков и хлопков… Вот и нашли выход из положения.
В одном из музейных коридорчиков сиротливо притулились несколько экспонатов из раздела «Холостяцкая кухня», подаренных музею частными коллекционерами. В трехлитровой банке лежит нечто серое, бурое и малиновое с белыми включениями шпига. На этикетке перед банкой написано «Еда мужская, два килограмма». Над банкой, на стене висит триптих неизвестного московского художника Маковского-Бублика «С утра и до вечера», котором изображена яичница-глазунья с катарактой на оба глаза, несколько слипшихся насмерть пельменей, и сморщенная от злой горчицы сосиска.
На отдельных столах стоят шедевры современных кондитеров-шоколатье. Нет такого экскурсанта, который не задержался бы возле скульптуры обнаженной девушки из белого шоколада. С ней связана одна из многочисленных примет, в которые так верят москвичи, трущие нос бронзовой собаке на станции метро «Площадь революции» или целующиеся на мостике в Нескучном саду. Уж кто и когда придумал, что лизнувший грудь шоколадной девы будет неутомим в любовных играх – я не знаю. Может быть московский обычай – младший брат веронского обычая подержаться за бронзовую грудь Джульетты. Может и так. Знаю только, что администрации музея приходится чуть ли не раз в квартал уносить скульптуру на реставрацию.
У самого выхода посетителей ожидает сюрприз – маленький ящичек с десятком кнопочек. Нажав наугад какую-либо из них, можно услышать, как из скрытых за стенными панелями динамиков раздастся голос: «Сдачи не надо!» или «Дайте жалобную книгу!», или «Девушка! Уже половина второго, а я все жду первого!». Когда любопытные вдоволь наслушаются, экскурсовод нажмет еще одну кнопочку и зазвучит лучшая запись коллекции: «Чилаэ-э-эк! Шампанского!» в гениальном исполнении Шаляпина и цыганского хора из ресторана «Яр».
***
МУЗЕЙ «ПАЛАТЫ СТАРОГО АНГЛИЙСКОГО ДВОРА»
Ничего в палатах английских купцов в Москве не сохранилось от времен их постройки – только каменные тесаные блоки, из которых сложены подвалы и часть стен. Остальное реконструировано. «Все выглядит, как новое, из чистки». В девяносто четвертом году приезжала Елизавета Вторая, расписалась в книге почетных посетителей и подарила музею макет той самой нимфозории, которую Левша подковал. Макет, кстати, выполнен в одну треть величины блохи. Сколько лет прошло с тех пор – мы уж и ружья кирпичом почти не чистим – а все англичане успокоиться не могут. Задели мы их за железное. Конечно, подковывать блоху не стали – два раза одну шутку повторять никакого интереса нет, а только наши эксперты ее краем глаза посмотрели, и видят – блоха-то насквозь больная. На главной сердечной шестеренке трех зубьев не хватает, а те, которые есть – считай, наполовину стесаны. Ну, и все ножные шарниры ржавчиной поедены. Уж какие там верояции – ей, бедной, надо на первую группу садиться, а лучше ложиться и лежать, не двигаясь. Она и лежала. Английский посол раз в год наведается чаю попить с директором музея, на блоху одним глазком глянет, убедится, что она, болезная, в своей коробочке на красном бархате не шевелится, улыбнется уксусно, по-английски, пожелает удачных покупок директору и в посольство укатит.
Так бы оно и продолжалось, кабы не новый президент. Уж как он прознал про английскую нимфозорию – не знаю. У него докладчиков много. Вызвал он к себе предыдущего президента премьер-министра.
- Как же так, - спрашивает, - целое министерство нанотехнологий у нас есть, а одну несчастную блоху…
И так нехорошо на премьера посмотрел... Вернулся тот к себе в Белый дом, лег на премьерский диван, лицом к стенке повернулся и так ему стало обидно… Обедать его звали не пошел. Ни на письма, ни на звонки целых пять минут не отвечал. Приходил директор ФСБ – звал играть в разведчиков – даже с ним не пошел. Ну, да на обиженных, как известно, воду возят. Еще через пять минут премьер-министр вскочил и приказал немедля вызвать министра нанотехнологий. Привезли его. Министр еще на горных лыжах был, и снять их не успел – так быстро его привезли. Стоит, понять ничего не может – только веснушками своими хлопает да лыжными палками по полированному паркету царапает. Впрочем, что тут понимать, когда дадено тебе две недели сроку на все – тут исполнять надо, а не то самого в блоху превратят и танцевать заставят.
Поехал министр по институтам, заводам и фабрикам – искать мастера. К одним заедет – они китайские батарейки делают, у других в институте китайские полотенца по лицензии шьют – до того махровые, что просто оторопь берет, а третьи и сами уж китайцы. Купили бывший ракетный завод, перестроили его в огород и выращивают репчатый лук. Луковицы такие огромные – с голову министра. Китайцы уверяли, что и не глупее. Неделю министр таким манером проездился и устал как собака. Он, между прочим, еще и на лыжах был, поскольку времени их снять у него так и не было. Положение такое – хоть в отставку подавай. Пригорюнился он… - Вот, думает, нашли рыжего… С другой стороны – еще неделя осталась. Бог не выдаст, а свинья… тут он стал считать свиней, которые не съедят, сбился со счета на третьем десятке, плюнул в сердцах и решил не сдаваться заранее. На Урале, по слухам, еще остались могикане, которые знали в какой руке молоток, а в какой напильник держать. Дали ему в агентстве адресок одного оборонного завода в Нижнем Тагиле, где не платили всего два года зарплату, и народ еще не успел разбежаться. Вот туда он лыжи и навострил.
Вовремя приехал – там как раз на металлолом все растаскивали и помещения под офисы и солярии с магазинами в аренду сдавали. Министр мигом к директору завода. Наобещал ему с три короба – и тюрьму, и суму, и черта в стуле, на котором директор уж еле сидел. Оборонный же завод, мать его… Ты здесь что?! Ты здесь чем, в том смысле, что за каким?! Да за тот бардак, что ты на вверенном тебе предприятии развел партбилет «Единой России» на стол положишь! Все счета твои прикроем! Дом в Испании, на тещу записанный, отберем!
И давай на него лыжами наезжать, да палками, куда не хочешь, тыкать.
- Ну, - отвечает директор, когда его в чувство после обморока привели, - так бы сразу и сказали. Помогу, конечно, чем смогу. Кадры у меня уж не те, но за одного парнишку я вам ручаюсь. Что хочешь смастерит. Рукастый очень. Лезет ими везде, зараза…
- Левша? – спрашивает министр.
- За это не беспокойтесь - отвечает директор – левшее не бывает. У него как раз обе левые.
Ровно через неделю после того разговора приехали президент и премьер-министр и на Варварку, в палаты Старого Английского Двора. Ночью приехали, инкогнито. Разбудили директора музея, который третьи сутки не спал – ждал высоких гостей. Тот по узкому коридорчику, в толстой стене сделанному, повел их в специальную комнату, в которой нимфозория английской работы хранилась. Заходят, а Левшу как раз министр нанотехнологий за вихры таскает.
- Что ж, - кричит, ты чудила из нижнего Тагила с тонким механизмом сделал, а?! Мало того, что как лежала, так и лежит – так ее еще и раздуло. Ты посмотри сам в мелкоскоп-то, идиот! Вишь, у нее пластинки стальные на пузичке как изогнулись! Того и гляди – лопнет.
Глянули премьер и президент в мелкоскоп – и, правда, изогнулись. Премьер так лицом потемнел, что в комнату пришлось еще две лампы внести. У министра тут душа в лыжи-то и ушла. Всё, думает, сейчас меня на шестеренки и разберут… Прямо на этом столе… Тут президент опять посмотрел в мелкоскоп и говорит:
- Погодите ругаться. Тут, видно, Левшой что-нибудь сверх понятия сделано.
Подозвал его ласково и спрашивает:
- Ну, показывай нам – в чем тут твоя работа. Неужто ты только заворот шестеренок блохе устроил и все?
- Нет, - отвечает Левша, - про такое вы даже и думать не могите. Сердечную шестеренку я ей заменил в лучшем виде, все коленные чашечки от ржавчины очистил и смазал. Так что, ежели б она могла – танцевала бы такой брейк-данс…
- Елки зеленые! - восклицает премьер, - так отчего ж ей не можется?!
- В тягости она, - прошептал Левша и глаза опустил. Кабы вы подождали с полчасика – она б и родила. У них, у мелких, все быстро происходит. Она и того… то есть… только два с половиной часа назад.
Тут все три начальника разом и выдохнули:
- Как же ты, стервец, ее обрюхатить смог?!
- Так ведь нанотехнологии, - сказал Левша и покраснел как наше бывшее знамя, – Вы же сами все уши нам прожужжали…
Английскому послу никаких подробностей этой истории не рассказывали. Продемонстрировали, как резво скачет поздоровевшая блоха и все. Он и от этого зрелища стал грустен как английская лошадь. Приплод нимфозории (она разрешилась двойней) показывать пока никому не велели. То есть президент-то хотел похвастаться, пока он,… но премьер… - Подождем, говорит, пока. Пусть королева приедет. Вот мы ей вместе я и покажу.
Что же до Левши…
***
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ МУЗЕЙ А.С. ПУШКИНА
На одном из парадных портретов Пушкина такой густоты бакенбарды, что администрация музея приказала музейным старушкам каждое утро перед открытием их расчесывать. Между прочим, на портрете Ермолова бакенбарды едва ли не гуще будут, но к Алексею Петровичу даже и близко не подходят – уж больно грозен он на вид.
Из музейного гардероба можно пройти на выставку, устроенную в подвале. У выставки странное название «Деньги - Пушкин – деньги». Тут уж, кажется, надо было выбрать что-нибудь одно – или Пушкина или деньги. С последними Александр Сергеевич был связан единственно фразой «А кто платить будет? Пушкин?!»
Ну, да не об том речь. В этом самом подвале есть комната, оклеенная кроваво-красными обоями, с ломберными столами, бронзовыми канделябрами, разбросанными везде тройками, семерками и тузами, мелками, долговыми расписками и преогромным, украшенным золотыми и серебряными блестками, пауком, свисающим с потолка. Видимо паук по замыслу организаторов выставки символизирует пагубную страсть к азартным играм. Сейчас-то паук молчит, блестки его потускнели и даже с потолка циклопическое насекомое свисает из последних сил, а при открытии выставки он страшно шевелил мохнатыми лапами и тянул их к министру культуры, шипя механическим голосом: «Моя прелесссть», чем напугал его до полусмерти… Признаюсь, насчет «прелести» я загнул. Да и паука никакого поначалу не было. Сидела сморщенная старуха в вольтеровском кресле. Желтая, с отвислыми губами. Качалась из стороны в сторону. Министра подвели к ней, чтобы рассказать о замысле… Кто ж знал, что он кинется к бабке с криком «Открой три верных карты, карга, а не то…». Да так ужасно закричал, что графиня, хоть и была искусно сделанной куклой, однако же затряслась от страха и в ту же секунду отдала своему механическому Богу душу, каковая из нее и высыпалась в виде трех винтиков, двух блестящих шайбочек, четырех гаек с левой резьбой и одной тугой пружины, отпрыгнувшей от тела метра на полтора, если не на два. Это уж потом, когда напуганного министра отпоили коньяком, а куратора выставки лишили всех чинов, наград и над его вмиг облысевшей головой прочли «И тут же хладный труп его похоронили ради бога», тогда сделали тряпичного паука. Такого и ребенок не испугается. А пружинку, выскочившую из механической старухи так и не нашли.
Не хотите верить – так и не верьте. Лучше я вам расскажу про пушкинский цилиндр, который украшает собою витрину выставки «Моя родословная» на первом этаже музея. Это уж такая правда, что правдее и некуда. Цилиндр такой высокий, что в нем даже неопытный фокусник мог бы спрятать десяток кроликов или одну девушку для распиливания. Александр Сергеевич носил его долго, а потом подарил в порыве дружеских чувств Петру Андреевичу Вяземскому. Само собой, без кроликов и девушки. Вяземский его почти не носил – пушкинская голова была больше вяземской и потому цилиндр вис у него на ушах. Так и пролежал этот подарок в шкафу до тех самых пор, пока один из наследников князя случайно не увидел, что в прореху шелковой подкладки цилиндра выглядывает рукопись тринадцатой главы «Евгения Онегина». Оказалось, что Пушкин написал эту главу на случай материальных затруднений. Думал продать, если долги замучают или в карты проиграется. А поскольку в карты он часто проигрывался и уж одну главу из романа спустил в штосс, то, зная свою азартную натуру, зашил от греха и себя подальше рукопись в цилиндр. Да и забыл … Чувствую, что морщите вы скептически нос. И пожалуйста. Все эта чистая правда, такая же как случай с пушкинской шкатулкой красного дерева, со множеством отделений, подаренной Гоголю. Пушкин был вообще широкой души человек. Часто дарил друзьям свои вещи. Бывало, так разойдется, что дарит все, что под руку попадется. И, попробуй, откажись – обидится страшно. Соболевскому однажды подарил... Наталья Николаевна, по воспоминаниям современников, его за эту выходку... Так вот, про шкатулку. Ее Александр Сергеевич как-то раз выиграл в карты. Литературоведы даже знают у кого, поскольку поэт записал в своем дневнике «Играли в карты у конногвардейца Нарумова». Нарумов в тот вечер проигрался в пух и прах. Наличные деньги у него кончились – так он поставил на кон и шкатулку, и каурую кобылу, и меделянского щенка и даже поломанную шарманку, которая играла «Мальбруг в поход собрался». Понятное дело, что ни щенок, ни кобыла до открытия музея не дожили, а шарманку дети буквально за пару дней доломали окончательно. И хорошо сделали, а то у Натальи Николаевны при первых звуках песни о Мальбруге начинал дергаться глаз Александра Сергеевича. Впрочем, наверное я про глаз утверждать не берусь. Об этом никаких записей не сохранилось. Шкатулку же Пушкин подарил Гоголю, перед тем как тот собрался уезжать в Италию. Гоголь ее сунул, не глядя, в дорожный сундук и только в Риме открыл. И среди квадратных закоулков, среди перегородок с крышечками и без крышечек нашел удивительные купчие крепости на мертвых крестьян… Конечно, Николай Васильевич потом присочинил к шкатулке выкладки из карельской березы и потайной ящичек для денег. Он и вообще был большой мастер присочинить.
Что же касается пары сережек с рубинами и брильянтами, принадлежавшими Наталье Николаевне и выставленных в витрине рядом с пушкинским цилиндром – так их подарил ей Ланской и к заявленной теме «Моя родословная» они не имеют никакого отношения.