СКАЛКА ЕКАТЕРИНЫ ВТОРОЙ. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
ТЕАТРАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ ИМЕНИ А.А. БАХРУШИНА
В Бахрушинском театральном музее мое внимание привлекли два рисунка. На первом, автор которого неизвестен, изображена балерина Истомина, приводившая в восторг самого Александра Сергеевича. В молодости Авдотья Ильинична была чрезвычайно субтильна и, как всем известно, «летела как пух от уст Эола». Все это было прекрасно на театральной сцене, но в обычной жизни доставляло массу неудобств. Любой ветерок с Невы или Фонтанки мог занести балерину то к Шереметеву, то к Грибоедову, то к… Из-за этого происходили многочисленные драмы в ее личной жизни и даже дуэли. Да что Шереметев – бывало, идет она по набережной не чуя под собой мостовой. Даже и не идет, а низко летит. Вдруг порыв ветра или вихрь от стремительно проскакавшего мимо какого-нибудь кавалергарда в блестящей каске. Один миг – и Истомина оказывается накавалергарде крыше. Зацепится многочисленными юбками за трубу, «быстрой ножкой ножку бьет» и зовет на помощь. Многие из петербургских трубочистов с ней были накоротке, поскольку часто вызволяли ее из этих щекотливых ситуаций. На музейном рисунке как раз и запечатлен один из таких моментов – крыша дома в Итальянской улице, лес печных труб, за лесом невидимая зрителю Истомина и дюжий трубочист… По молодости Авдотью все эти трубочисты приключения даже забавляли, а потом стали утомлять. Возраст, радикулит… И вечная сажа на платьях. На одних прачек уходила прорва денег. Плюнула Истомина на все эти полеты, вышла отставку, решительно растолстела и вышла замуж за солидного человека. Их часто видели гуляющими вместе. Он ее брал под руку и никакой ветер им был не страшен. Только иногда, редко-редко, ей снился ветер, крыши, неудержимый полет и штаб-ротмистр Шереметев. Или Грибоедов… Впрочем, обоих к тому времени давно уж не было в живых.
Второй рисунок, сделан блестящим мастером бытовых сцен художником Федотовым. Великая русская драматическая актриса середины девятнадцатого века Меропа Давыдовна Мурзавецкая лежит на сцене Малого театра без признаков жизни. Современники Мурзавецкой вспоминали, что она, впадая в творческий экстаз, так порой закатывала глаза, что дело кончалось обмороками и вызовами театрального фельдшера. Публика в таких случаях неистовствовала. На сцену в этот момент бросали цветы, кошельки и драгоценности. Злые языки даже поговаривали… Впрочем, нам до них нет дела.
Однажды, в драме Лессинга «Эмилия Галотти», Меропа, игравшая главную роль, так закатила глаза во время произнесения монолога, что даже срочно вызванный фельдшер только руками развел. Ни натирание висков уксусом, ни нюхательные соли не помогали. Дали занавес и объявили антракт. Спектакль был под угрозой срыва, Мурзавецкая чуть ли не при смерти, антрепренер в истерике. И тут какой-то бойкий молодой человек из кордебалета предложил вызвать к актрисе гусара. Меропа была девицей чрезвычайно строгих правил и всегда опускала глаза при виде мужчин. Включая мальчиков и стариков. А уж при виде гусара… Немедля конферансье выбежал на сцену и попросил первого попавшегося гусара из партера пройти за кулисы. Тот явился, гремя шпорами и с трудом отбиваясь от еще пяти своих товарищей, вызвавшихся помочь.
Увы, как ни смотрел пристально гусар на актрису, сверкая глазами и шевеля усами – Мурзавецкой лучше не становилось. Видимо, служба в театре ее понемногу... Тогда решились на крайнее средство – раздеть гусара. Конечно, не до состояния в чем мать родила, но хотя бы… Если и тут не смутится… Какой идиот дал команду поднять занавес… Именно эту мизансцену блестяще представляет нам художник. Занавес поднят так, что видна лежащая без чувств Мурзавецкая, нижняя половина гусара в сапогах на босу ногу, кончик его сабли и антрепренер, в отчаяньи рвущий волосы на суфлере, неосторожно высунувшемся из своей будки.
***
В Политехническом музее старушки-смотрительницы особенные. У них и язык особенный, технический. Подходит одна к другой, и, кряхтя, говорит:
- Вот Елизавета Витальевна, в выходные так стучали у меня поршня – чуть Богу душу не отдала. Одного корвалолу выпила рюмок пять без всякой закуски. Еще и к перемене погоды весь мой кривошипно-шатунный механизм стал скрипеть так, будто его сто лет не смазывали.
- Не сто, а семьдесят два, - отвечает ей Елизавета Витальевна и хитро блестит стеклами очков.
Между прочим, если внимательно присмотреться к макету паровоза отца и сына Черепановых, выставленному в музее, то можно заметить, что ему как бы не хватает левой половины. Не все знают, что первоначально паровоз был с двумя котлами, двумя трубами, двумя комплектами колес и даже с двумя свистками. Дело в том, что отец с сыном долго спорили – куда ехать паровозу? Направо или налево? Долго спорили, ругались и решили сделать двойной паровоз, вроде известного животного тяни-толкай. Ну, и построили. На первых испытаниях он с места не мог сдвинуться. Чуть не разорвался. Натурально разгорелся скандал. Папаша Черепанов, у которого терпение лопнуло, взял,да и по отечески сына высек. И ведь помогло! На повторных испытаниях половинка паровоза, та самая, макет которой в музее, везла двести пудов тяжестей со скоростью пятнадцать верст в час. А рельсы выложили кольцом, чтоб никому не обидно было.
В зале первых телевизоров очень интересен огромный аппарат красного дерева с маленькими резными кремлевскими башенками на крышке. В те далекие времена телесигнал был неустойчив и часто прерывался помехами, а потому в комплекте к телевизору прилагался небольшой набор кукол, например, ведущих новостей, чтобы зритель сам мог доиграть недосмотренную передачу и показать ее домашним. Для таких случаев кинескоп вытаскивался и на его месте устраивался кукольный театр. Тут надо оговориться, что куклы были в дорогих вариантах телевизоров, а к дешевым вариантам прилагались бумажные куклы. Их еще и вырезать надо было самому.
В зале часов всё тикает на множество ладов. Если бы часы умели летать и летали бы знойным июльским днем над зарослями времени, над травинками секунд, кустиками минут и деревцами часов, то как раз получился бы такой разнобой – то мелкое, точно воробьиное тиканье карманных и наручных хронометров, то мелодичный, соловьиный перезвон настольных или каминных часов, украшенных фигурками бронзовых купидонов или пастушек, а то и низкое, шмелиное гудение настенных и напольных бастионов времени с тяжелыми маятниками и вычурными стрелками.
Одно из центральных мест в экспозиции занимает уникальная коллекция часов, выпущенная к трехсотлетию дома Романовых. Коллекция эта, по замыслу ее создателя, знаменитого мастера Павла Муре, должна иллюстрировать виды разного времени, существовавшие в начале прошлого века в Российской империи. Вот щегольские московские часики с цепочкой и множеством брелоков, показывающие столичное время – быстрое, суетливое, состоящее из одних секунд и минут. Для губернского времени были свои часы – без ненужных подробностей вроде минут, но с непременным указанием на циферблате завтрака, обеда и двух ужинов – одного в гостях, а другого – дома, перед сном. Ну, а для уездного времени собирали совсем простые механизмы. Укажут на них где день, а где ночь и более никаких отметок не делают.
В витрине с часами иностранных марок выделяются изяществом французские карманные часы, показывающие потехе час. Да и какой потехе… К счастью, крышка, на которой гравирована картина потех предусмотрительно обращена к стене, чтобы дети всего этого ненароком не увидали. Шею свернешь, пока рассмотришь рисунок.
На третьем этаже, среди космических аппаратов целеустремленно ходит строгая бабушка в брючном костюме с внуком лет пяти. Бабушка подводит его к большому макету межпланетной станции Венера-1 и читает ребенку пояснительную табличку. Тот внимательно ковыряет пальцем в носу. Прочитав, она поворачивается к внуку и спрашивает:
- Ну, Алеша, скажи – что такое Венера? Ведь мы с тобой читали книжку. Помнишь книжку с картинками?
Алеша молчит, переминается с ноги на ногу, вздыхает так тяжко, что у макета орбитальной станции «Мир», подвешенной под потолком, шевелятся солнечные батареи и наконец произносит:
- Бабушка, у меня живот чешется, - и, стиснув ладошками свой пятикопеечный живот, он изо всех сил выпячивает его бабушке.
***
О НЕКОТОРЫХ ЭКСПОНАТАХ КРЕМЛЕВСКОЙ ОРУЖЕЙНОЙ ПАЛАТЫ
Стоит эта неприметная братина на одной из витрин у входа на второй этаж – кажется, пятой или шестой по счету. Братина, как братина – никаких ювелирных изысков. Довольно грубая чеканка по серебру. Какая-то надпись кривоватыми печатными буквами. Сделана была в Молдавии, в шестнадцатом веке. Принадлежала Ивану Грозному. Даже и не верится, что великий государь, царь и великий князь всея Руси пил из такой посудины. Судя по оставшимся на ней отпечаткам зубов воеводы Курбского и вмятине от темени князя Горбатого-Шуйского, сам может и не пил, но угощать любил. Все это, однако, присказка, а вот и сама сказка история.
На десятом году от взятия Казани задумали в Кремле обложить все печи новомодными муравлеными изразцами. Надо сказать, что техника муравления не из простых. Владели ей в совершенстве только голландцы. У них были для этого специально привезенные мореплавателем Авелем Гусманом из острова Суматры огромные и свирепые рыжие муравьи, сожравшие по дороге из южных морей в Голландию половину мачт и бегучего такелажа, не говоря о стоячем.
Конечно, сначала русские мураводы попробовали работать с нашими муравьями и даже истратили ассигнованные на это казной немалые деньги, но… Через неделю после начала работ государь осерчал, мураводов велел посадить, в чем мать родила, в муравейники, устроенные в кремлевском огороде и, наслушавшись вдосталь их покаянных речей, прогнал взашей вместе с муравьями в самую Сибирь. Мураводство же запретил навсегда указом.
Короче говоря – обратились к голландцам. Те прислали делегацию с самолучшими образцами, но заломили такие цены, что Иван Васильевич решил – за такие деньги он лучше Ливонию воевать будет или повторно возьмет Казань. Причем, не менее двух раз. Совершенно случайно при переговорах с голландскими печниками присутствовал какой-то молдаванин, работавший в Посольском приказе помощником штукатура. Буквально через три месяца примчалась в Москву бригада и заменила все изразцы буквально даром. Мало того, две недели все кремлевские стрельцы и приказные дьяки упивались молдавским вином, которое, как известно, не в пример лучше голландского. Ну, а как работа была сделана, и Грозный ее одобрил, поднес бригадир плиточников государю серебряную братину, в благодарность за такой царский заказ. С тех самых пор и повелось…
С виду-то, конечно, она неприметная, эта братина, но история за ней стоит… Кстати, по ободку у нее надпись почти стерлась и остались только некоторые буквы и цифры. Ученые разобрали – оказались расценки в пересчете на квадратную сажень. И расценки божеские даже по тогдашним временам, а уж по нынешним…
В оружейной экспозиции, на витрине с образцами пистолетов и ружей работы тульских мастеров, посетителей обычно привлекает огромная пищаль револьверного типа, приклад которой украшен затейливой резьбой. Действительно, пищаль эта интересна тем, что каждый последующий выстрел сопровождается более высоким писком. Поскольку пищаль восьмизараядная, то звук в ходе боя поднимается на целую октаву.
Нам бы, однако, хотелось обратить внимание не столько на пищаль, и без того приметную, а на миниатюрную дамскую визжаль, изготовленную по заказу Павла Первого для своей фаворитки Екатерины Нелидовой. Рукоять визжали украшена миниатюрными медальонами со сценами ревности императора к Нелидовой. Собачка ударно-спускового механизма выполнена в виде любимой левретки Екатерины Ивановны и в момент удара издает такой же визжащий звук, как если бы ее (левретку, но не собачку) пнули ногой. К сожалению, до нас не дошла еще более мелкая разновидность визжали – зудель, которую Павел подарил Нелидовой при расставании. Известно только то, что собачка на этом пистолете была сделана в виде дятла и ударяла со звуком «тюк». Мария Нарышкина, следующая фаворитка царя, в своих воспоминаниях пишет, что Павел Петрович, прежде чем подарить зудель Нелидовой, полтора часа высказывал ей свои обиды, не забывая при этом делать «тюк» каждые три или пять минут. К концу разговора у затюканной Нелидовой началась форменная истерика.
В редкой по своей полноте коллекции кубков златокузнецов Нюрнберга выделяются кубки-корабли из которых пили за здоровье уходящих в море. Один из таких кубков начала семнадцатого века, работы выдающегося мастера Буркхарда Гелендвагена был привезен датским посольством в Москву. Король Дании Кристиан так хотел посватать своего сына к дочери Бориса Годунова, что прислал в дар царю целую коллекцию из двух сотен серебряных и золотых изделий. Кубок-корабль превосходен – на вантах из серебряной позолоченной проволоки висят крошечные матросы, причем у каждого в золотых зубах трубка, на грот-мачте развевается флаг из тончайшего серебра, а штурвальное колесо так миниатюрно, что крутить его впору какому-нибудь сверчку. Объем кубка велик – он равен тогдашней английской морской королевской пинте, которая больше современного сухопутного литра почти в два раза. Моряки тогда уходили в плавание надолго, и пить за их здоровье надо было много. Рядом с кубком-кораблем смотрятся дальними и очень бедными родственниками два маленьких кубка больше похожих на стопки. Это кубки, из которых в Германии пили за здоровье наконец-то уходящих гостей. В Баварии они получили такое распространение среди экономных бюргеров, что никаких кубков на стол и вовсе не ставили, а начинали пить сразу из этих стопочек. По ободку этих рюмок для непьющих готическим немецким шрифтом отчеканено «Будете проходить мимо – проходите!» В собрании Оружейной палаты эти кубки снабжены крышками с хитроумными защелками, которые не всякий сумеет открыть. Нежеланным гостям приходилось порой просто поднимать их вместе со всеми и ставить обратно. Дальнейшая эволюция этих кубков привела к тому, что их стали делать с неоткрывающейся крышкой, а потом и вовсе монолитными.
От посуды перейдем к предметам дворянского быта восемнадцатого века. Модники екатерининских времен любили украшать свои костюмы многочисленными брелоками на цепочках и часами на шнурках, часто сплетенных из волос любимой женщины. Парадный набор золотых брелоков князя Куракина, находящийся в Оружейной палате, весит около пяти килограммов. Но не он удивителен, а шнурки многочисленных часов с музыкой, которые носил на себе князь. О приближении Куракина узнавали по мелодичному звону его часов, раздававшемуся по моде того времени, чуть ли не каждые десять минут. Злые языки за глаза называли его музыкальным обозом. Князь только и делал, что открывал без устали то одни, то другие часы и прикладывал к уху, пока они играли. А уж когда играли сразу несколько часов, то он и не знал за какие хвататься. Руками по телу шарил в растерянности и нервничал ужасно. И то сказать – в каких только местах они у него не висели. Сразу-то и не подумаешь туда рукой… Само собой, что при всем этом шнурки часов изнашивались очень быстро. Будь у Александра Борисовича всего одна любимая женщина…
В собрании вееров Оружейной палаты представлены лучшие образцы русской веерной школы восемнадцатого и девятнадцатого веков. В росписи веера второй половины восемнадцатого века, сделанного в кремлевских мастерских Леонтием Курилкой, еще просматриваются сюжеты вееров французского художника Буше, однако они уже наполняются оригинальным содержанием. Так, в сценах деревенской жизни особенно выразительны миниатюры «молодые крестьянки чешут пятки своему помещику перед сном», «дети пастуха ковыряют в носу друг у друга», «свадебные гости, излавливающие жениха, чтобы его избить» и «мужик, наступающий на грабли». Рукоять веера украшена перламутром, алмазами и хризолитами.
На другом веере, работы выдающегося петербургского мастера Антипа Криведко изображена в некотором роде будуарная сцена – Николай Первый примеряет бакенбарды перед выходом на плац-парад. Веер принадлежалфрейлине Варваре Нелидовой его супруге, императрице Александре Федоровне. Известно, что император очень любил бакенбарды. В его коллекции было более сотен пар бакенбард различной формы и пушистости. Часами он мог сидеть перед зеркалом и подбирать бакенбарды для интимных визитов к фрейлинам или к парадному обеду в Зимнем дворце. Уж и фрейлины истомятся, и парадный обед простынет, а он все не знает на каких бакенбардах остановиться – и те ему нехороши, и эти не подходят. Расстроится, чуть ли не до слез, раскричится, сорвет первые попавшиеся бакенбарды с кого-нибудь и в них выходит на люди, бурча про себя: «Ну что за дикая страна, ей-Богу! Пары приличных бакенбард днем с огнем…» Однажды Николай отобрал бакенбарды у министра финансов Канкрина, которые тот за огромные деньги выписал себе из Парижа. Канкрин так обиделся, что даже на минуту представил себе, как он решительно подает в отставку… Впрочем, к рассказу о веерах в собрании Оружейной палаты это не имеет никакого отношения.
***
Музей истории «Лефортово» расположен в таком глухом, медвежьем углу Москвы, что там нет понаехавших – одни москвичи. Спросишь как пройти – и тебе покажут дорогу куда угодно, только не к музею.
Внутри музея тихо. Принимая у меня куртку, старушка-гардеробщица сообщила:
- Просто аншлаг сегодня. Вы у нас восьмой с утра.
В первом зале, в отдельной витрине стоит большая немецкая кукла – Екатерина Вторая. У нее расшитое золотом и жемчугом платье и мантия, отороченная искусственным горностаем с маленькими черными бархатными хвостиками. Кукла умеет не только распахивать глаза шире плеч и шевелить ресницами, но и произносить музыкально-шкатулочным голосом «Гри-ша». Раньше умела говорить еще и «Пла-то-ша», но что-то в ней со временем рассохлось, и в ее кукольной памяти остался только Гриша.
Вслед за мной по залу шла пара любознательных пенсионеров. Он смотрел молча, придирчиво. Точно помнил петровские и екатерининские времена и теперь проверял – правильно ли написаны пояснения, так ли расставлены экспонаты. Она шла за ним и читала вслух все надписи и пояснения. У витрины с тремя или четырьмя обломками печных изразцов, только и оставшихся от Лефортовского дворца, она подергала за рукав мужа и сказала:
- Смотри, как все прекрасно сохранилось. Всё-всё!
Во втором зале, если не видит музейная старушка, можно заглянуть в окуляр старинной латунной подзорной трубы. На этикетке написано, что труба военная. И правда – показывает она только парады, смотры и баталии. Видно, как проходит по плацу эскадрон кавалергардов, как сверкают их каски и сабли, как гарцует конь под седым генералом, как разряженные в пух и прах дамы бросают в воздух… а вот это уже видно плохо. Труба-то военная и все, не имеющее касательства к этому делу, показывает размыто или вовсе не показывает.
В этом же зале устроен стенд знаменитого завода «Кристалл». Особенно примечателен большой штоф зеленого стекла, изрисованный чертями. Теперь-то штоф пуст и черти на нем даже не шевелятся, а когда бывал полон не только шевелились, но и убегали. Хозяин этого штофа так утомился собирать их по всей квартире и водворять на место, что заболел известной болезнью. Тут уж супруга этого человека, не говоря худого слова, крепко взяла штоф за горло и хотела немедля его удавить, но умолили ее хитрые чертенята смилостивиться и просто выкинуть их к чертовой матери. Она и выбросила. А уж какими путями попал штоф в музей – мне неведомо. Да это и неважно.
***
В одном из залов центральной усадьбы музея истории Москвы, что на Новой площади, двое мужчин, по виду отец и сын, внимательно рассматривают прялку. Юноша вдруг достает телефон и начинает шустро нажимать на нем кнопки.
- Смс-ка пришла? – интересуется, не отрывая глаз от прялки, его спутник.
- Нет, меня интересует, что такое пряслице. Тут на этикетке написано про какое-то пряслице.
- Ну, давай, спросим у старушки возле входа в зал. Вдруг она знает. Не звонить же по телефону, узнавать. Да и кому звонить? В мосгорсправку?
- Папа, ты отстал навсегда, - отвечает сын. - Звонить вовсе необязательно. У меня в телефоне загружен энциклопедический словарь. И не один. Там все написано.
- Твою … про твое пряслице тоже? – оторопело спрашивает отец.
- Конечно. И про него.
- И что же это такое?
- Ну… хрень такая маленькая, кругленькая. На пальцах не объяснить.
***
В московском музее истории водки, в отдельном зале собраны самогонные аппараты всех времен и народов, начиная с самых древних, африканских, в которых змеевиком служили питоны и анаконды. Для приготовления отравленных водок для змеевиков использовали ядовитых змей. Аппараты отечественного производства представлены очень широко – от самых больших, рассчитанных на многодетные крестьянские семьи, до самых маленьких современных, состоящих из одного человека, живущего со своим автомобилем или кухонным комбайном. Поражает воображение микроаппарат, изготовленный уральским алкоголиком-самоучкой – он так мал, что его можно положить под язык или в зубное дупло.
Вот стоят на трех разных полках три украинских водки – «Гетман Сагайдачный», «Гетман Мазепа» и «Гетман Хмельницкий». Пробовали их ставить на одну полку… Дерутся. Норовят друг у друга крышки открутить.
В девятнадцатом веке помещики заводили у себя водки на все буквы нашего алфавита, исключая яти - Анисовые, Березовые, Вишневые… Само собой, графья и князья имели наборы водок еще и на буквы французского алфавита, но таких гурманов было мало. Соберутся у помещиков гости и такая потеха начнется… Загадают хозяева слово из разных букв. Бывает, что и длинное загадают вроде превосходительства или даже высокопревосходительства. И на каждую букву этого слова поставят перед гостем полную рюмку. Отгадывает гость, отгадывает… пока под стол не свалится. Простонародье тоже играло в эти игры. Правда, у мужиков слова были не в пример короче. Зато они их загадывали помногу раз.
На отдельной полочке стоит водка «Пушкин» - наше все возведенное в степень.
А вот лежит модель чугунной медали с надписью «За пьянство». Ею принудительно награждал Петр Алексеевич своих подданных, когда они от долгого общения с ним все же спивались. Она весила семь килограмм, эта медаль, и ее тяжело было носить даже на трезвую голову. Затея с награждениями, однако, быстро провалилась, поскольку страна была не в состоянии выплавить потребное для медалей количество чугуна.
Картина «Иван Грозный спаивает своего сына» неизвестного художника-передвижника висит как раз над одним из самых ценных экспонатов музея – неупиваемым шкаликом девятнадцатого века. Для пущей неупиваемости шкалик запечатан сургучом. Специальный охранник, даже не имеющий права знать к чему он приставлен, днем и ночью охраняет шкалик не только от посетителей, но и от сотрудников музея. Рядом со шкаликом лежит другая реликвия – рукав лабораторного халата Д. И. Менделеева, которым он занюхивал многочисленные эксперименты, проведенные им для выполнения своей докторской диссертации «О соединении спирта с водой».
На противоположной стене зала, приколотый к красному знамени висит, в окружении декретов о мире и о земле, первый большевистский декрет о водке, пропитый белогвардейской пулей. Его нашли на теле революционного балтийского матроса с эсминца «Бухой». Рядом со знаменем в почетном карауле стоит проспиртованное чучело красноармейца в буденовке с пустым граненым стаканом в руке. Нет такого посетителя… Достали уже. Табличку повесила администрация на грудь солдату этому «Не наливать!». Толку никакого. К концу рабочего дня еле на ногах стоит. И это чучело! А был бы живой человек – что тогда?
В музее собрана большая коллекция плакатов и агитационного фарфора на алкогольные темы. От фантастических «Пьянству - бой!», до более приземленных «Пей, но дело разумей!» и далее к отражающему как в зеркале нашу действительность бессмертному изречению «Требуйте полного налива пива до черты 0,5л!».
В фондах музея собрана коллекция магнитофонных записей блестящих мастеров разлива поллитровок на троих по булькам. Среди этих записей встречаются настоящие шедевры исполнительского искусства – к примеру, разлив «Столичной» в сопровождении хора и оркестра «Виртуозы Москвы», исполненный на одном из концертов «Русских сезонов» в Париже.
Ближе к выходу, в пустом углу между витринами прислонена к пыльной стене мраморная мемориальная доска с отбитой рамкой. На доске до зубной боли знакомый профиль вождя мирового пролетариата и надпись: «Владимир Ильич Ленин 6 марта 1897 года выехал с Курского вокзала в Сибирь». Какой-то остряк приписал: «Скатертью дорога», но надпись эту сотрудники музея соскребли.
***
В музее русского костюма в Измайлово нет непременной музейной старушки. Вместо нее на входе сидит претолстая крашеная пергидролью баба, у которой из квадратного радиоприемника поет Михаил Круг. Экспонаты, собранные с миру по нитке, свалены в большие кучи без чувства, толка и расстановки. К счастью, посетителей почти нет и можно пробраться в дальний угол музея, залезть в ящик, где пылятся елочные игрушки, и взять в руки стеклянные золотые в блестках елочные часы с намалеванным белым циферблатом и черными стрелками. Пока держишь эти часы тебе лет семь или восемь и давно пора спать, чтобы рано утром проснуться и лезть под елку, где стоит синий экскаватор с желтым ковшом или зеленые вагончики железной дороги. Не то, чтобы никто не знал об этих чудесных часах, но всё нам некогда, всё дела, случаи, живем далеко, пробки на дорогах… Вот и нет ни у кого настоящего игрушечного экскаватора, а уж про железную дорогу и говорить нечего. Обычные экскаваторы или вагоны есть теперь у многих, но это все не то. Совсем не то.
***
Нормальный человек в московский музей воды, что при Мосводоканале, не пойдет. На что ему там смотреть? На трубы и вентили? На разводные ключи и центробежные насосы? А ненормальный пойдет с удовольствием. В каком еще музее можно увидеть гжельский унитаз с золотым ободком?
Но тут надо все по порядку. На первом этаже – история московского водопровода и канализации с древнейших времен. На специальном стенде лежит золотой разводной ключ, которым Иван Грозный… а вовсе не посохом, как на известной картине. Конечно, сам Грозный этим ключом сгоны и муфты не наворачивал – не царское это дело. Разводной ключ ему поднесли на именины бояре как раз в тот момент, когда царь хотел развестись с очередной женой. Кто ж знал, что так выйдет…
На стене, в запертых шкафчиках, которые экскурсоводы открывают только посетителям старше восемнадцати лет, лежат слова, которыми сантехники сопровождают свою нелегкую работу. Коротенькие слова необходимые, к примеру, при смене мелких прокладок в кранах, длинные и сложносочиненные – при работе с трубами большого диаметра или при прочистке засоренной канализации.
А вот меню завтрака предложенного гостям на церемонии открытия нового Мытищинского водопровода в августе 1893 года. Холодная лососина под сооусом ремуляд, филе соус трюфельный, на жаркое вальдшнепы, дупеля, тетерева, пулярды… Мало того, играл специальный оркестр и кроме общепринятых в таких случаях увертюр Глинки или вальсов Чайковского, исполнялся специально написанный марш «Горящие трубы» и «Танец со шлангами» из ненаписанного балета «Три четверти дюйма». С тех пор столько воды утекло в Мытищинском водопроводе…
На втором этаже музея, в одном из современных разделов, стоит маленький, не больше метра в длину, радиоуправляемый катер, который может в полной темноте плавать по канализационным трубам. Сначала, в девятнадцатом веке, он был обычным катером и для его обслуживания специально вывели породу мелких, не больше пяти дюймов матросов-ассенизаторов. Катер с такой командой на борту успел даже совершить несколько успешных пробных плаваний, но тут изобрели радио и титанический труд наших селекционеров пропал втуне. Малютки-золотари разбежались и одичали. Встретить такого у сантехников и ассенизаторов считается к счастью. Но если его ненароком разозлить… Бывали случаи, когда находили в коллекторах мертвых сантехников со следами страшной, нечеловеческой щекотки на теле.
Век космических технологий затронул и водопровод с канализацией. Не скажу с какого года и на какой орбите, но летает вокруг Москвы специальный спутник, наблюдающий за тем, чтобы жильцы всегда закрывали краны, чтоб не капала из них вода, чтоб не засоряли всякой дрянью канализацию. Понятное дело, что запуск такого спутника – удовольствие отнюдь не из дешевых, а потому, по просьбе пожарных спутник присматривает еще и за тем, чтобы мы спичками не баловались. На музейном стенде как раз представлен запасной болт и гайка от такого спутника. Раньше-то там были многочисленные фотографии сделанные спутником в тот самый момент, когда жильцы не берегли как должно воду, к примеру, в душе, и при этом еще и спичками черт знает что вытворяли. Но потом их убрали в архив от греха подальше.
Есть в музее материалы, связанные с историей российского водопроводного общества. День водопроводчика отмечался в столице ежегодно и москвичи немало страдали от нетрезвых сантехников, купавшихся в фонтанах и обливавших водой всякого, кто проходил мимо. Мало того, распоясавшиеся именинники ходили по домам и стучали во все двери с криком «Сантехника вызывали?!». Трясущиеся от страха жильцы из-за дверей отвечали, что не вызывали и просовывали через дверные щели откупные деньги, водку и закуску.
В тридцать третьем году день водопроводчика праздновался в последний раз и сам день, по личному распоряжению Сталина отобрали и поместили в государственное хранилище праздничных дней, где он и пылился до тех пор, пока его не выпросил командующий воздушно-десантными войсками для своих головорезов.
Во дворе музея стоит преогромный центробежный насос, который может перекачивать воду на расстояние хоть от самой Австралии до Москвы, если конечно, случится такая нужда. Слава Богу, нужды такой нет, да и … насос, честно говоря, не работает. Не потому, что не хочет, а потому, что не может. Его сделали для того, чтобы доказать, что наши центробежные насосы самые центробежные в мире, и приготовили для него место рядом с царь-пушкой и царь-колоколом, и даже медную табличку с надписью «царь-насос», но… грянула перестройка, и хорошо еще, что нашлось место ему во дворе Мосводоканала.
И в конце нашего рассказа вернемся к тому, с чего начали – к сине-белому, с золотым ободком, гжельскому унитазу. Сам унитаз крошечный - на ладони уместится. Изготовили его наши умельцы для подарка одной далекой африканской стране, где живут эльфы. Думали развивать с ними торговые и культурные отношения. Вот их эльфийской принцессе и изготовили. Она сама родом была из Европы, и наши дипломаты думали, что ей будет приятно… И только когда изготовили – вдруг вспомнили, что принцессы не… Короче говоря - не нужен он ей. Вот такие у нас дипломаты – элементарных вещей не знают. Чему их только учат в академиях.
В Бахрушинском театральном музее мое внимание привлекли два рисунка. На первом, автор которого неизвестен, изображена балерина Истомина, приводившая в восторг самого Александра Сергеевича. В молодости Авдотья Ильинична была чрезвычайно субтильна и, как всем известно, «летела как пух от уст Эола». Все это было прекрасно на театральной сцене, но в обычной жизни доставляло массу неудобств. Любой ветерок с Невы или Фонтанки мог занести балерину то к Шереметеву, то к Грибоедову, то к… Из-за этого происходили многочисленные драмы в ее личной жизни и даже дуэли. Да что Шереметев – бывало, идет она по набережной не чуя под собой мостовой. Даже и не идет, а низко летит. Вдруг порыв ветра или вихрь от стремительно проскакавшего мимо какого-нибудь кавалергарда в блестящей каске. Один миг – и Истомина оказывается на
Второй рисунок, сделан блестящим мастером бытовых сцен художником Федотовым. Великая русская драматическая актриса середины девятнадцатого века Меропа Давыдовна Мурзавецкая лежит на сцене Малого театра без признаков жизни. Современники Мурзавецкой вспоминали, что она, впадая в творческий экстаз, так порой закатывала глаза, что дело кончалось обмороками и вызовами театрального фельдшера. Публика в таких случаях неистовствовала. На сцену в этот момент бросали цветы, кошельки и драгоценности. Злые языки даже поговаривали… Впрочем, нам до них нет дела.
Однажды, в драме Лессинга «Эмилия Галотти», Меропа, игравшая главную роль, так закатила глаза во время произнесения монолога, что даже срочно вызванный фельдшер только руками развел. Ни натирание висков уксусом, ни нюхательные соли не помогали. Дали занавес и объявили антракт. Спектакль был под угрозой срыва, Мурзавецкая чуть ли не при смерти, антрепренер в истерике. И тут какой-то бойкий молодой человек из кордебалета предложил вызвать к актрисе гусара. Меропа была девицей чрезвычайно строгих правил и всегда опускала глаза при виде мужчин. Включая мальчиков и стариков. А уж при виде гусара… Немедля конферансье выбежал на сцену и попросил первого попавшегося гусара из партера пройти за кулисы. Тот явился, гремя шпорами и с трудом отбиваясь от еще пяти своих товарищей, вызвавшихся помочь.
Увы, как ни смотрел пристально гусар на актрису, сверкая глазами и шевеля усами – Мурзавецкой лучше не становилось. Видимо, служба в театре ее понемногу... Тогда решились на крайнее средство – раздеть гусара. Конечно, не до состояния в чем мать родила, но хотя бы… Если и тут не смутится… Какой идиот дал команду поднять занавес… Именно эту мизансцену блестяще представляет нам художник. Занавес поднят так, что видна лежащая без чувств Мурзавецкая, нижняя половина гусара в сапогах на босу ногу, кончик его сабли и антрепренер, в отчаяньи рвущий волосы на суфлере, неосторожно высунувшемся из своей будки.
***
В Политехническом музее старушки-смотрительницы особенные. У них и язык особенный, технический. Подходит одна к другой, и, кряхтя, говорит:
- Вот Елизавета Витальевна, в выходные так стучали у меня поршня – чуть Богу душу не отдала. Одного корвалолу выпила рюмок пять без всякой закуски. Еще и к перемене погоды весь мой кривошипно-шатунный механизм стал скрипеть так, будто его сто лет не смазывали.
- Не сто, а семьдесят два, - отвечает ей Елизавета Витальевна и хитро блестит стеклами очков.
Между прочим, если внимательно присмотреться к макету паровоза отца и сына Черепановых, выставленному в музее, то можно заметить, что ему как бы не хватает левой половины. Не все знают, что первоначально паровоз был с двумя котлами, двумя трубами, двумя комплектами колес и даже с двумя свистками. Дело в том, что отец с сыном долго спорили – куда ехать паровозу? Направо или налево? Долго спорили, ругались и решили сделать двойной паровоз, вроде известного животного тяни-толкай. Ну, и построили. На первых испытаниях он с места не мог сдвинуться. Чуть не разорвался. Натурально разгорелся скандал. Папаша Черепанов, у которого терпение лопнуло, взял,да и по отечески сына высек. И ведь помогло! На повторных испытаниях половинка паровоза, та самая, макет которой в музее, везла двести пудов тяжестей со скоростью пятнадцать верст в час. А рельсы выложили кольцом, чтоб никому не обидно было.
В зале первых телевизоров очень интересен огромный аппарат красного дерева с маленькими резными кремлевскими башенками на крышке. В те далекие времена телесигнал был неустойчив и часто прерывался помехами, а потому в комплекте к телевизору прилагался небольшой набор кукол, например, ведущих новостей, чтобы зритель сам мог доиграть недосмотренную передачу и показать ее домашним. Для таких случаев кинескоп вытаскивался и на его месте устраивался кукольный театр. Тут надо оговориться, что куклы были в дорогих вариантах телевизоров, а к дешевым вариантам прилагались бумажные куклы. Их еще и вырезать надо было самому.
В зале часов всё тикает на множество ладов. Если бы часы умели летать и летали бы знойным июльским днем над зарослями времени, над травинками секунд, кустиками минут и деревцами часов, то как раз получился бы такой разнобой – то мелкое, точно воробьиное тиканье карманных и наручных хронометров, то мелодичный, соловьиный перезвон настольных или каминных часов, украшенных фигурками бронзовых купидонов или пастушек, а то и низкое, шмелиное гудение настенных и напольных бастионов времени с тяжелыми маятниками и вычурными стрелками.
Одно из центральных мест в экспозиции занимает уникальная коллекция часов, выпущенная к трехсотлетию дома Романовых. Коллекция эта, по замыслу ее создателя, знаменитого мастера Павла Муре, должна иллюстрировать виды разного времени, существовавшие в начале прошлого века в Российской империи. Вот щегольские московские часики с цепочкой и множеством брелоков, показывающие столичное время – быстрое, суетливое, состоящее из одних секунд и минут. Для губернского времени были свои часы – без ненужных подробностей вроде минут, но с непременным указанием на циферблате завтрака, обеда и двух ужинов – одного в гостях, а другого – дома, перед сном. Ну, а для уездного времени собирали совсем простые механизмы. Укажут на них где день, а где ночь и более никаких отметок не делают.
В витрине с часами иностранных марок выделяются изяществом французские карманные часы, показывающие потехе час. Да и какой потехе… К счастью, крышка, на которой гравирована картина потех предусмотрительно обращена к стене, чтобы дети всего этого ненароком не увидали. Шею свернешь, пока рассмотришь рисунок.
На третьем этаже, среди космических аппаратов целеустремленно ходит строгая бабушка в брючном костюме с внуком лет пяти. Бабушка подводит его к большому макету межпланетной станции Венера-1 и читает ребенку пояснительную табличку. Тот внимательно ковыряет пальцем в носу. Прочитав, она поворачивается к внуку и спрашивает:
- Ну, Алеша, скажи – что такое Венера? Ведь мы с тобой читали книжку. Помнишь книжку с картинками?
Алеша молчит, переминается с ноги на ногу, вздыхает так тяжко, что у макета орбитальной станции «Мир», подвешенной под потолком, шевелятся солнечные батареи и наконец произносит:
- Бабушка, у меня живот чешется, - и, стиснув ладошками свой пятикопеечный живот, он изо всех сил выпячивает его бабушке.
***
О НЕКОТОРЫХ ЭКСПОНАТАХ КРЕМЛЕВСКОЙ ОРУЖЕЙНОЙ ПАЛАТЫ
Стоит эта неприметная братина на одной из витрин у входа на второй этаж – кажется, пятой или шестой по счету. Братина, как братина – никаких ювелирных изысков. Довольно грубая чеканка по серебру. Какая-то надпись кривоватыми печатными буквами. Сделана была в Молдавии, в шестнадцатом веке. Принадлежала Ивану Грозному. Даже и не верится, что великий государь, царь и великий князь всея Руси пил из такой посудины. Судя по оставшимся на ней отпечаткам зубов воеводы Курбского и вмятине от темени князя Горбатого-Шуйского, сам может и не пил, но угощать любил. Все это, однако, присказка, а вот и сама сказка история.
На десятом году от взятия Казани задумали в Кремле обложить все печи новомодными муравлеными изразцами. Надо сказать, что техника муравления не из простых. Владели ей в совершенстве только голландцы. У них были для этого специально привезенные мореплавателем Авелем Гусманом из острова Суматры огромные и свирепые рыжие муравьи, сожравшие по дороге из южных морей в Голландию половину мачт и бегучего такелажа, не говоря о стоячем.
Конечно, сначала русские мураводы попробовали работать с нашими муравьями и даже истратили ассигнованные на это казной немалые деньги, но… Через неделю после начала работ государь осерчал, мураводов велел посадить, в чем мать родила, в муравейники, устроенные в кремлевском огороде и, наслушавшись вдосталь их покаянных речей, прогнал взашей вместе с муравьями в самую Сибирь. Мураводство же запретил навсегда указом.
Короче говоря – обратились к голландцам. Те прислали делегацию с самолучшими образцами, но заломили такие цены, что Иван Васильевич решил – за такие деньги он лучше Ливонию воевать будет или повторно возьмет Казань. Причем, не менее двух раз. Совершенно случайно при переговорах с голландскими печниками присутствовал какой-то молдаванин, работавший в Посольском приказе помощником штукатура. Буквально через три месяца примчалась в Москву бригада и заменила все изразцы буквально даром. Мало того, две недели все кремлевские стрельцы и приказные дьяки упивались молдавским вином, которое, как известно, не в пример лучше голландского. Ну, а как работа была сделана, и Грозный ее одобрил, поднес бригадир плиточников государю серебряную братину, в благодарность за такой царский заказ. С тех самых пор и повелось…
С виду-то, конечно, она неприметная, эта братина, но история за ней стоит… Кстати, по ободку у нее надпись почти стерлась и остались только некоторые буквы и цифры. Ученые разобрали – оказались расценки в пересчете на квадратную сажень. И расценки божеские даже по тогдашним временам, а уж по нынешним…
В оружейной экспозиции, на витрине с образцами пистолетов и ружей работы тульских мастеров, посетителей обычно привлекает огромная пищаль револьверного типа, приклад которой украшен затейливой резьбой. Действительно, пищаль эта интересна тем, что каждый последующий выстрел сопровождается более высоким писком. Поскольку пищаль восьмизараядная, то звук в ходе боя поднимается на целую октаву.
Нам бы, однако, хотелось обратить внимание не столько на пищаль, и без того приметную, а на миниатюрную дамскую визжаль, изготовленную по заказу Павла Первого для своей фаворитки Екатерины Нелидовой. Рукоять визжали украшена миниатюрными медальонами со сценами ревности императора к Нелидовой. Собачка ударно-спускового механизма выполнена в виде любимой левретки Екатерины Ивановны и в момент удара издает такой же визжащий звук, как если бы ее (левретку, но не собачку) пнули ногой. К сожалению, до нас не дошла еще более мелкая разновидность визжали – зудель, которую Павел подарил Нелидовой при расставании. Известно только то, что собачка на этом пистолете была сделана в виде дятла и ударяла со звуком «тюк». Мария Нарышкина, следующая фаворитка царя, в своих воспоминаниях пишет, что Павел Петрович, прежде чем подарить зудель Нелидовой, полтора часа высказывал ей свои обиды, не забывая при этом делать «тюк» каждые три или пять минут. К концу разговора у затюканной Нелидовой началась форменная истерика.
В редкой по своей полноте коллекции кубков златокузнецов Нюрнберга выделяются кубки-корабли из которых пили за здоровье уходящих в море. Один из таких кубков начала семнадцатого века, работы выдающегося мастера Буркхарда Гелендвагена был привезен датским посольством в Москву. Король Дании Кристиан так хотел посватать своего сына к дочери Бориса Годунова, что прислал в дар царю целую коллекцию из двух сотен серебряных и золотых изделий. Кубок-корабль превосходен – на вантах из серебряной позолоченной проволоки висят крошечные матросы, причем у каждого в золотых зубах трубка, на грот-мачте развевается флаг из тончайшего серебра, а штурвальное колесо так миниатюрно, что крутить его впору какому-нибудь сверчку. Объем кубка велик – он равен тогдашней английской морской королевской пинте, которая больше современного сухопутного литра почти в два раза. Моряки тогда уходили в плавание надолго, и пить за их здоровье надо было много. Рядом с кубком-кораблем смотрятся дальними и очень бедными родственниками два маленьких кубка больше похожих на стопки. Это кубки, из которых в Германии пили за здоровье наконец-то уходящих гостей. В Баварии они получили такое распространение среди экономных бюргеров, что никаких кубков на стол и вовсе не ставили, а начинали пить сразу из этих стопочек. По ободку этих рюмок для непьющих готическим немецким шрифтом отчеканено «Будете проходить мимо – проходите!» В собрании Оружейной палаты эти кубки снабжены крышками с хитроумными защелками, которые не всякий сумеет открыть. Нежеланным гостям приходилось порой просто поднимать их вместе со всеми и ставить обратно. Дальнейшая эволюция этих кубков привела к тому, что их стали делать с неоткрывающейся крышкой, а потом и вовсе монолитными.
От посуды перейдем к предметам дворянского быта восемнадцатого века. Модники екатерининских времен любили украшать свои костюмы многочисленными брелоками на цепочках и часами на шнурках, часто сплетенных из волос любимой женщины. Парадный набор золотых брелоков князя Куракина, находящийся в Оружейной палате, весит около пяти килограммов. Но не он удивителен, а шнурки многочисленных часов с музыкой, которые носил на себе князь. О приближении Куракина узнавали по мелодичному звону его часов, раздававшемуся по моде того времени, чуть ли не каждые десять минут. Злые языки за глаза называли его музыкальным обозом. Князь только и делал, что открывал без устали то одни, то другие часы и прикладывал к уху, пока они играли. А уж когда играли сразу несколько часов, то он и не знал за какие хвататься. Руками по телу шарил в растерянности и нервничал ужасно. И то сказать – в каких только местах они у него не висели. Сразу-то и не подумаешь туда рукой… Само собой, что при всем этом шнурки часов изнашивались очень быстро. Будь у Александра Борисовича всего одна любимая женщина…
В собрании вееров Оружейной палаты представлены лучшие образцы русской веерной школы восемнадцатого и девятнадцатого веков. В росписи веера второй половины восемнадцатого века, сделанного в кремлевских мастерских Леонтием Курилкой, еще просматриваются сюжеты вееров французского художника Буше, однако они уже наполняются оригинальным содержанием. Так, в сценах деревенской жизни особенно выразительны миниатюры «молодые крестьянки чешут пятки своему помещику перед сном», «дети пастуха ковыряют в носу друг у друга», «свадебные гости, излавливающие жениха, чтобы его избить» и «мужик, наступающий на грабли». Рукоять веера украшена перламутром, алмазами и хризолитами.
На другом веере, работы выдающегося петербургского мастера Антипа Криведко изображена в некотором роде будуарная сцена – Николай Первый примеряет бакенбарды перед выходом на плац-парад. Веер принадлежал
***
Музей истории «Лефортово» расположен в таком глухом, медвежьем углу Москвы, что там нет понаехавших – одни москвичи. Спросишь как пройти – и тебе покажут дорогу куда угодно, только не к музею.
Внутри музея тихо. Принимая у меня куртку, старушка-гардеробщица сообщила:
- Просто аншлаг сегодня. Вы у нас восьмой с утра.
В первом зале, в отдельной витрине стоит большая немецкая кукла – Екатерина Вторая. У нее расшитое золотом и жемчугом платье и мантия, отороченная искусственным горностаем с маленькими черными бархатными хвостиками. Кукла умеет не только распахивать глаза шире плеч и шевелить ресницами, но и произносить музыкально-шкатулочным голосом «Гри-ша». Раньше умела говорить еще и «Пла-то-ша», но что-то в ней со временем рассохлось, и в ее кукольной памяти остался только Гриша.
Вслед за мной по залу шла пара любознательных пенсионеров. Он смотрел молча, придирчиво. Точно помнил петровские и екатерининские времена и теперь проверял – правильно ли написаны пояснения, так ли расставлены экспонаты. Она шла за ним и читала вслух все надписи и пояснения. У витрины с тремя или четырьмя обломками печных изразцов, только и оставшихся от Лефортовского дворца, она подергала за рукав мужа и сказала:
- Смотри, как все прекрасно сохранилось. Всё-всё!
Во втором зале, если не видит музейная старушка, можно заглянуть в окуляр старинной латунной подзорной трубы. На этикетке написано, что труба военная. И правда – показывает она только парады, смотры и баталии. Видно, как проходит по плацу эскадрон кавалергардов, как сверкают их каски и сабли, как гарцует конь под седым генералом, как разряженные в пух и прах дамы бросают в воздух… а вот это уже видно плохо. Труба-то военная и все, не имеющее касательства к этому делу, показывает размыто или вовсе не показывает.
В этом же зале устроен стенд знаменитого завода «Кристалл». Особенно примечателен большой штоф зеленого стекла, изрисованный чертями. Теперь-то штоф пуст и черти на нем даже не шевелятся, а когда бывал полон не только шевелились, но и убегали. Хозяин этого штофа так утомился собирать их по всей квартире и водворять на место, что заболел известной болезнью. Тут уж супруга этого человека, не говоря худого слова, крепко взяла штоф за горло и хотела немедля его удавить, но умолили ее хитрые чертенята смилостивиться и просто выкинуть их к чертовой матери. Она и выбросила. А уж какими путями попал штоф в музей – мне неведомо. Да это и неважно.
***
В одном из залов центральной усадьбы музея истории Москвы, что на Новой площади, двое мужчин, по виду отец и сын, внимательно рассматривают прялку. Юноша вдруг достает телефон и начинает шустро нажимать на нем кнопки.
- Смс-ка пришла? – интересуется, не отрывая глаз от прялки, его спутник.
- Нет, меня интересует, что такое пряслице. Тут на этикетке написано про какое-то пряслице.
- Ну, давай, спросим у старушки возле входа в зал. Вдруг она знает. Не звонить же по телефону, узнавать. Да и кому звонить? В мосгорсправку?
- Папа, ты отстал навсегда, - отвечает сын. - Звонить вовсе необязательно. У меня в телефоне загружен энциклопедический словарь. И не один. Там все написано.
- Твою … про твое пряслице тоже? – оторопело спрашивает отец.
- Конечно. И про него.
- И что же это такое?
- Ну… хрень такая маленькая, кругленькая. На пальцах не объяснить.
***
В московском музее истории водки, в отдельном зале собраны самогонные аппараты всех времен и народов, начиная с самых древних, африканских, в которых змеевиком служили питоны и анаконды. Для приготовления отравленных водок для змеевиков использовали ядовитых змей. Аппараты отечественного производства представлены очень широко – от самых больших, рассчитанных на многодетные крестьянские семьи, до самых маленьких современных, состоящих из одного человека, живущего со своим автомобилем или кухонным комбайном. Поражает воображение микроаппарат, изготовленный уральским алкоголиком-самоучкой – он так мал, что его можно положить под язык или в зубное дупло.
Вот стоят на трех разных полках три украинских водки – «Гетман Сагайдачный», «Гетман Мазепа» и «Гетман Хмельницкий». Пробовали их ставить на одну полку… Дерутся. Норовят друг у друга крышки открутить.
В девятнадцатом веке помещики заводили у себя водки на все буквы нашего алфавита, исключая яти - Анисовые, Березовые, Вишневые… Само собой, графья и князья имели наборы водок еще и на буквы французского алфавита, но таких гурманов было мало. Соберутся у помещиков гости и такая потеха начнется… Загадают хозяева слово из разных букв. Бывает, что и длинное загадают вроде превосходительства или даже высокопревосходительства. И на каждую букву этого слова поставят перед гостем полную рюмку. Отгадывает гость, отгадывает… пока под стол не свалится. Простонародье тоже играло в эти игры. Правда, у мужиков слова были не в пример короче. Зато они их загадывали помногу раз.
На отдельной полочке стоит водка «Пушкин» - наше все возведенное в степень.
А вот лежит модель чугунной медали с надписью «За пьянство». Ею принудительно награждал Петр Алексеевич своих подданных, когда они от долгого общения с ним все же спивались. Она весила семь килограмм, эта медаль, и ее тяжело было носить даже на трезвую голову. Затея с награждениями, однако, быстро провалилась, поскольку страна была не в состоянии выплавить потребное для медалей количество чугуна.
Картина «Иван Грозный спаивает своего сына» неизвестного художника-передвижника висит как раз над одним из самых ценных экспонатов музея – неупиваемым шкаликом девятнадцатого века. Для пущей неупиваемости шкалик запечатан сургучом. Специальный охранник, даже не имеющий права знать к чему он приставлен, днем и ночью охраняет шкалик не только от посетителей, но и от сотрудников музея. Рядом со шкаликом лежит другая реликвия – рукав лабораторного халата Д. И. Менделеева, которым он занюхивал многочисленные эксперименты, проведенные им для выполнения своей докторской диссертации «О соединении спирта с водой».
На противоположной стене зала, приколотый к красному знамени висит, в окружении декретов о мире и о земле, первый большевистский декрет о водке, пропитый белогвардейской пулей. Его нашли на теле революционного балтийского матроса с эсминца «Бухой». Рядом со знаменем в почетном карауле стоит проспиртованное чучело красноармейца в буденовке с пустым граненым стаканом в руке. Нет такого посетителя… Достали уже. Табличку повесила администрация на грудь солдату этому «Не наливать!». Толку никакого. К концу рабочего дня еле на ногах стоит. И это чучело! А был бы живой человек – что тогда?
В музее собрана большая коллекция плакатов и агитационного фарфора на алкогольные темы. От фантастических «Пьянству - бой!», до более приземленных «Пей, но дело разумей!» и далее к отражающему как в зеркале нашу действительность бессмертному изречению «Требуйте полного налива пива до черты 0,5л!».
В фондах музея собрана коллекция магнитофонных записей блестящих мастеров разлива поллитровок на троих по булькам. Среди этих записей встречаются настоящие шедевры исполнительского искусства – к примеру, разлив «Столичной» в сопровождении хора и оркестра «Виртуозы Москвы», исполненный на одном из концертов «Русских сезонов» в Париже.
Ближе к выходу, в пустом углу между витринами прислонена к пыльной стене мраморная мемориальная доска с отбитой рамкой. На доске до зубной боли знакомый профиль вождя мирового пролетариата и надпись: «Владимир Ильич Ленин 6 марта 1897 года выехал с Курского вокзала в Сибирь». Какой-то остряк приписал: «Скатертью дорога», но надпись эту сотрудники музея соскребли.
***
В музее русского костюма в Измайлово нет непременной музейной старушки. Вместо нее на входе сидит претолстая крашеная пергидролью баба, у которой из квадратного радиоприемника поет Михаил Круг. Экспонаты, собранные с миру по нитке, свалены в большие кучи без чувства, толка и расстановки. К счастью, посетителей почти нет и можно пробраться в дальний угол музея, залезть в ящик, где пылятся елочные игрушки, и взять в руки стеклянные золотые в блестках елочные часы с намалеванным белым циферблатом и черными стрелками. Пока держишь эти часы тебе лет семь или восемь и давно пора спать, чтобы рано утром проснуться и лезть под елку, где стоит синий экскаватор с желтым ковшом или зеленые вагончики железной дороги. Не то, чтобы никто не знал об этих чудесных часах, но всё нам некогда, всё дела, случаи, живем далеко, пробки на дорогах… Вот и нет ни у кого настоящего игрушечного экскаватора, а уж про железную дорогу и говорить нечего. Обычные экскаваторы или вагоны есть теперь у многих, но это все не то. Совсем не то.
***
Нормальный человек в московский музей воды, что при Мосводоканале, не пойдет. На что ему там смотреть? На трубы и вентили? На разводные ключи и центробежные насосы? А ненормальный пойдет с удовольствием. В каком еще музее можно увидеть гжельский унитаз с золотым ободком?
Но тут надо все по порядку. На первом этаже – история московского водопровода и канализации с древнейших времен. На специальном стенде лежит золотой разводной ключ, которым Иван Грозный… а вовсе не посохом, как на известной картине. Конечно, сам Грозный этим ключом сгоны и муфты не наворачивал – не царское это дело. Разводной ключ ему поднесли на именины бояре как раз в тот момент, когда царь хотел развестись с очередной женой. Кто ж знал, что так выйдет…
На стене, в запертых шкафчиках, которые экскурсоводы открывают только посетителям старше восемнадцати лет, лежат слова, которыми сантехники сопровождают свою нелегкую работу. Коротенькие слова необходимые, к примеру, при смене мелких прокладок в кранах, длинные и сложносочиненные – при работе с трубами большого диаметра или при прочистке засоренной канализации.
А вот меню завтрака предложенного гостям на церемонии открытия нового Мытищинского водопровода в августе 1893 года. Холодная лососина под сооусом ремуляд, филе соус трюфельный, на жаркое вальдшнепы, дупеля, тетерева, пулярды… Мало того, играл специальный оркестр и кроме общепринятых в таких случаях увертюр Глинки или вальсов Чайковского, исполнялся специально написанный марш «Горящие трубы» и «Танец со шлангами» из ненаписанного балета «Три четверти дюйма». С тех пор столько воды утекло в Мытищинском водопроводе…
На втором этаже музея, в одном из современных разделов, стоит маленький, не больше метра в длину, радиоуправляемый катер, который может в полной темноте плавать по канализационным трубам. Сначала, в девятнадцатом веке, он был обычным катером и для его обслуживания специально вывели породу мелких, не больше пяти дюймов матросов-ассенизаторов. Катер с такой командой на борту успел даже совершить несколько успешных пробных плаваний, но тут изобрели радио и титанический труд наших селекционеров пропал втуне. Малютки-золотари разбежались и одичали. Встретить такого у сантехников и ассенизаторов считается к счастью. Но если его ненароком разозлить… Бывали случаи, когда находили в коллекторах мертвых сантехников со следами страшной, нечеловеческой щекотки на теле.
Век космических технологий затронул и водопровод с канализацией. Не скажу с какого года и на какой орбите, но летает вокруг Москвы специальный спутник, наблюдающий за тем, чтобы жильцы всегда закрывали краны, чтоб не капала из них вода, чтоб не засоряли всякой дрянью канализацию. Понятное дело, что запуск такого спутника – удовольствие отнюдь не из дешевых, а потому, по просьбе пожарных спутник присматривает еще и за тем, чтобы мы спичками не баловались. На музейном стенде как раз представлен запасной болт и гайка от такого спутника. Раньше-то там были многочисленные фотографии сделанные спутником в тот самый момент, когда жильцы не берегли как должно воду, к примеру, в душе, и при этом еще и спичками черт знает что вытворяли. Но потом их убрали в архив от греха подальше.
Есть в музее материалы, связанные с историей российского водопроводного общества. День водопроводчика отмечался в столице ежегодно и москвичи немало страдали от нетрезвых сантехников, купавшихся в фонтанах и обливавших водой всякого, кто проходил мимо. Мало того, распоясавшиеся именинники ходили по домам и стучали во все двери с криком «Сантехника вызывали?!». Трясущиеся от страха жильцы из-за дверей отвечали, что не вызывали и просовывали через дверные щели откупные деньги, водку и закуску.
В тридцать третьем году день водопроводчика праздновался в последний раз и сам день, по личному распоряжению Сталина отобрали и поместили в государственное хранилище праздничных дней, где он и пылился до тех пор, пока его не выпросил командующий воздушно-десантными войсками для своих головорезов.
Во дворе музея стоит преогромный центробежный насос, который может перекачивать воду на расстояние хоть от самой Австралии до Москвы, если конечно, случится такая нужда. Слава Богу, нужды такой нет, да и … насос, честно говоря, не работает. Не потому, что не хочет, а потому, что не может. Его сделали для того, чтобы доказать, что наши центробежные насосы самые центробежные в мире, и приготовили для него место рядом с царь-пушкой и царь-колоколом, и даже медную табличку с надписью «царь-насос», но… грянула перестройка, и хорошо еще, что нашлось место ему во дворе Мосводоканала.
И в конце нашего рассказа вернемся к тому, с чего начали – к сине-белому, с золотым ободком, гжельскому унитазу. Сам унитаз крошечный - на ладони уместится. Изготовили его наши умельцы для подарка одной далекой африканской стране, где живут эльфы. Думали развивать с ними торговые и культурные отношения. Вот их эльфийской принцессе и изготовили. Она сама родом была из Европы, и наши дипломаты думали, что ей будет приятно… И только когда изготовили – вдруг вспомнили, что принцессы не… Короче говоря - не нужен он ей. Вот такие у нас дипломаты – элементарных вещей не знают. Чему их только учат в академиях.