Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

(no subject)

Вот у Коли, например,
Мама — милиционер!
С.Михалков



    Когда мы в детском саду учили это стихотворение… или не учили мы его в детском саду… или учили, но я его не рассказывал на утренниках. Просто мне нужно с чего-то начать этот рассказ. У меня есть еще одна фраза для начала, которую обо мне сказала одна женщина, когда критиковала… То есть, сначала она…, а потом я…, а потом снова она… Короче говоря, она сказала: «О чем разговаривать с человеком, для которого милиция – мать родная в самом прямом смысле этого слова?» Эта фраза еще хуже. Поэтому рассказ будет без красивого предисловия. Collapse )

(no subject)

эновтӧм керкалӧн кильчӧ...
видзӧдігӧн — оз-ӧ кодікӧ лок? —
нюжӧдӧ вӧсньыдик голясӧ
вижъюр

* * *
тӧвруыс ланьтіс...
черань везйӧ шондіа югӧрсӧ
видзчысьӧмӧн чераньыс кыӧ

* * *
тыртӧм перрон...
бус вылӧ ньӧжйӧник усьӧ
ылыса сынӧда окасьӧм

* * *
* * *
тулыса вой...
тіралӧ йинёньлӧн помын
тӧлысьлӧн югӧрсьыс войт

* * *
дзирдалӧ лым ва...
йирымсянь медводдзаысь
мыськассьӧ пышкай

* * *
тӧла...
зӧр эрдлӧн гыяс вылын
лайкъялӧны кымӧръяс

* * *
арся тӧлыс...
акварельысь гравюраӧ
пӧрӧ тӧрытъя сад

* * *
сьӧкыд пьесаыс...
некыдз оз кужны юкны шыладсӧ
флейта да скрипка

* * *
лымъялӧ...
чомлӧн лым тола дорын
понлӧн лым толаыс

* * *
гижам тэкӧд нёль киӧн...
ме — гласнӧйяс
тэ — лӧсявтӧмъяс

Оказывается, это перевод моих трехстиший на язык коми. Их перевел Владимир Цивунин. Не знаю как он перевел, но хочется думать, что хорошо.

ветер утих…
солнечный луч в паутину
осторожно вплетает паук

* * *
тень яблони…
осторожно подносит ребенок
бабочку к уху

* * *
пустой перрон…
медленно падает в пыль
воздушный поцелуй

* * *
крыльцо заброшенной дачи…
вытягивает тонкую шею одуванчик
высматривая — не идет ли кто?

* * *
дворник ушел…
в ворохе листьев кленовых
шуршит березовый на чужом языке

* * *
похолодало…
зашевелились в шкафу
шерстяные носки

* * *
после обеда
в настенных часах
икает тишина

* * *
распрощались…
окна плывут по каналу
вереницей

* * *
полнолуние…
тени ветвей из картины
выползают за раму

* * *
потеплело…
внутри идущего снега
бегают дети

(no subject)



Шел по проселочной дороге и нашел каменное орудие труда. Очень маленькое, но с очень острыми краями. Может, это неолит, а может и мезолит. Похоже на скребок. Может, им шкуры резали, а может выскребали мездру. Может, это и вовсе детское орудие труда. Завалят неандертальские дети какую-нибудь неандертальскую мышь и давай ее свежевать такими скребками. Тогда мыши были не чета нынешним. На них дети по одному не ходили.

(no subject)



    В кафе на Малой Бронной юная, тонкая и гибкая официантка интеллигентной, но неуловимо провинциальной наружности, в руках которой роман Тургенева смотрелся бы куда как лучше, чем салфетка, ловко прибирает стол в перерыве между тыквенным биском с тигровыми креветками и утиной ножкой «конфи» с тушеной капустой. Она ставит на свой поднос пустую тарелку, рюмку из-под «Русского стандарта», заглядывает мне в глаза своими огромными, почти детскими, золотисто-зелеными глазами и почтительно, как дочь отца, тихо спрашивает:
– Сейчас еще пятьдесят, да?
    Где, как, когда всосала она из того воздуха, которым дышала, этот лакейский дух, откуда она взяла эти приемы, которых видеть не могла в детстве, в семье, где папа наверняка был инженером или врачом, а мама библиотекарем или учительницей начальных классов где-нибудь в Боровске или Торжке. Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые и неизучаемые.
    Черт дернул ее поехать поступать в Москву, в театральный. Не поступила, поплакала, вспомнила, что хорошо у нее с арифметикой, что в уме умножает трехзначные числа, и пошла в официантки, чтобы уж на следующий год непременно поступить в театральный. Проработает она в официантках года три или даже лет пять, выйдет замуж, придет домой с полными сумками продуктов, проверит уроки у детей, постирает, станет кормить обедом мужа и, между гороховым супом со свиной рулькой и гуляшом, спросит его:
– Сейчас еще пятьдесят, да?
И не дожидаясь ответа, наденет ему на голову кастрюлю с остатками супа и уйдет в спальню, глухо рыдать в подушку, чтобы дети не услышали.
    Может, конечно, повернется жизнь к ней другой, более светлой стороной. Выйдет она замуж за олигарха, который случайно зайдет к ним в кафе поужинать, потом родит ему двух детей, потом они уедут отдыхать к себе на виллу, на французский Лазурный берег и уже там, за обедом, не задавая никаких вопросов и не дожидаясь ответов, она наденет ему на голову супницу севрского фарфора, полную тигрового биска с тыквенными креветками.
    С третьей стороны, может, ей повезет. Сбудется ее мечта, и она закончит театральный. Выйдет замуж за инженера, похожего на ее отца, родит от него двух детей, придет домой с репетиции, уставшая как собака после изнурительного пятичасового поиска сверхзадачи в роли комнатной левретки в доме какой-нибудь выжившей из ума пиковой дамы, охрипшая от лая, с порванными о руку режиссера колготками, проверит у детей уроки, внимательно выслушает рассказ мужа о том, как его подсиживают на работе, достанет из холодильника кастрюлю с гороховым супом и, не говоря худого слова, наденет ему на голову.
    С четвертой стороны – почему все должно заканчиваться кастрюлей с супом? Вовсе нет. Это может быть компот, или манная каша, или жидкое тесто для сырников. Они будут смотреться ничуть не хуже. Только манная каша должна быть без комков. Она девушка добрая, не жестокая.

(no subject)

В антракте, в буфете, высокая статная женщина взмахнула половинкой эклера и сказала мужу:
- Как хочешь, а оркестр прекрасный. Я заметила – ноты есть даже у барабанщика.
Она аккуратно, чтобы не размазать губную помаду, откусила эклер, прожевала, вздохнула и добавила:
- Как бы я хотела похудеть вон до того брючного костюма… Не верти головой – я сказала это не тебе, а себе.
Она доела пирожное и на мгновение прикоснулась к губам салфеткой. Collapse )

(no subject)



Вот в таких санках возят детей в Лальске. Не всех,конечно, но некоторых. Верх сшит из двух зонтиков.

(no subject)

Мало кто знает, что сразу после дня осеннего равноденствия уют под одеялом, если его описать как разницу между температурой под одеялом и вне его, деленную на окукливаемость, начинает расти в геометрической прогрессии и превышать уют вне одеяла. К февралю он достигает таких величин, что работа по вытаскиванию взрослого, а тем более ребенка из-под одеяла, если выразить ее в джоулях на квадратный сантиметр голого или даже прикрытого байковой пижамой тела, становится равной… Короче говоря, многие не вылезают из-под одеяла до самого апреля. Если, конечно, время от времени приносить им в постель новые книжки, горячий чай и разрешать стряхивать крошки от печенья с простыни прямо на пол.

(no subject)

Кто бы мог подумать, что байку про ежей, которые накалывают на свои колючки яблоки и запасают их на зиму в дуплах деревьев, первым расказал еще Плиний Старший. Все осталось в прошлом - и люди с песьими головами, и василиски, и единороги, а ежи с яблоками на спине до сих пор кочуют из одной детской книжки в другую.

(no subject)



В Пскове, в развалинах стены Окольного города неподалеку от Мстиславской башни, есть детская Стена Плача. Ну, не то,чтобы большая стена, а, скорее, пристенок. Ее, правда, здесь так никто называет, но суть не в этом. В этот кусок городской стены шестнадцатого века дети засовывают свои записки, в которых они просят у своего детского Бога, у своих-ангелов хранителей, чтобы те упросили пап и мам, бабушек и дедушек разрешить завести им котенка, щенка, или купить велосипед, сестру, брата, говорящую куклу или самый последний айфон. Кто-то, отчаявшись исправить собственных родителей, просит новых, а кто-то, чтобы никогда не умирала бабушка. Самые маленькие писать, конечно, не умеют и в своих записках просто рисуют котят, щенков, велосипеды и прямоугольники мобильных телефонов. Доподлинно неизвестно, кто первым из детей придумал засовывать записки в стену, но самая старая записка, найденная в щелях между выщербленными известняковыми блоками, была написана еще в конце пятнадцатого века на бересте. Мальчик Онуфрий, сын одного из посадских кузнецов, просил у своего ангела-хранителя серебряную уздечку к деревянному коню и меч-кладенец. Теперь эта записка хранится в местном краеведческом музее. Обычай оказался живучим и в наше время мамаши,гуляющие в парке с детьми, сами приводят их к стене и даже помогают своим чадам написать или нарисовать записки. Почему-то взрослые думают,что это поможет детям лучше понять чего же им на самом деле хочется. Можно подумать,что они сами это понимают. Приходят к стене и подростки, у которых уже пробиваются усы. У них записки чаще всего любовного свойства. Видел я даже и мужчину с совершенно седой бородой,который засовывал в щель между каменными блоками целое письмо. Впрочем, внутри мужчин, бывает, и до старости живет маленький мальчик, которому позарез нужен меч-кладенец или новая говорящая кукла. Про девочек такого не скажешь.

(no subject)



Осень – это всегда не успеешь оглянуться, как… листья облетели; дети выросли и улетели на зиму в Таиланд или в Италию; тишина вокруг стала такой осязаемой и так располнела, что ее можно ущипнуть и даже оставить на ней синяк; уединение превратилось в одиночество; лепестки на увядших полевых ромашках теперь не любит не любит, а я вспомнил вас или не вас или вообще не вспомнил о том, что нужно принять таблетки; грусть, имевшая в молодости блестящий жемчужно-голубой оттенок, бархатная на ощупь, легкая и тонкая вроде плаща с пелериной, в который при случае можно было красиво задрапироваться, превратилась в толстую, неопрятную и пыльную зеленую с прожелтью тоску, затканную паутиной и засиженную мухами, в которую нет никакой охоты задрапировываться, а отодрать от себя уже не возможно – так она приросла; проседь в бороде разрослась в седину и только бес в ребре все никак не угомонится и… Хотя какой это бес… Самая обычная межреберная невралгия и больше ничего.