Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

(no subject)

катя

Вот и закончился наш четвертый детский конкурс сочинений. На этот раз была тема «Почему мы мечтаем». Я и сам не знаю ответа на этот вопрос, а дети придумали их множество. Очень мне понравилась идея одной девочки, что способность мечтать дана нам в утешение. Блаженны мечтающие, ибо они утешатся. Ну, этого, конечно, она не писала. Это я уже я сам додумал. Кто-то написал «Моя мама мечтала поехать к морю, а папа мечтал стать милиционером и их мечты сбылись». Целая жизнь в одном предложении. Даже две. Одному мальчику сочинение писала мама, но он этого не заметил. Так и переписал «Когда я была совсем маленькой, я мечтала найти волшебную палочку. Позже я поняла, что волшебной палочки не существует». Девочка, живущая с мамой в поселке возле Александрова, мечтает о мире, чтобы вернуться домой, в Донецк, к папе и бабушке. Еще она мечтает о лошади. У нас не было ни мира для Донецка, ни лошади, но возле поселка Арсаки, где она живет, есть лошадиная ферма и там занимаются с детьми. Все, что мы можем – подарить ей абонемент в этот лошадиный клуб, а тем, кто все это заварил в Донецке и не только в нем, подарить лошадиную дозу хорошего, надежного яду. Другая девочка, совсем маленькая, из второго класса, получила приз за честность. Она честно написала, что у нее всего две мечты – побывать в Париже «и ещё я мечтаю и сильно хочу чтобы мне купили бальное платье. Я каждый день представляю как я кружусь на балу в моём блестящем бальном платье. Мне так хочется я мечтаю чтобы мне купили это волшебное платье. Но на вряд ли потому что это бальное красивое платье стоит миллионы то есть очень большие деньги, но я надеюсь что моя мечта не пропадёт а сбудется, и я буду очень рада. А когда мы вместе с семьёй пойдем в театр я пойду в этом платье и мне не понадобится джинсы и кофта. Я мечтаю чтобы мне купили бальное платье потому что я хочу как все кружиться в бальном платье и я мечтаю и буду мечтать все дни и меня спросят почему я сижу с закрытыми глазами а я отвечу что я мечтаю!» Я прочел это и понял – если она не получит этого бального платья, то… я не знаю что. Я объявил жене, что награждаю ее выбором платья этой девочке и она выбирала его два дня без перерыва на еду и сон и выбирала бы еще пять, если бы не поджимали сроки. В коне концов она велела мне выбрать платье из пяти платьев, которые вошли в топ детских бальных платьев иначе ее разорвет от желания купить все пять и перчатки! Маленькие белые атласные перчатки с кружевами. Короче говоря, мы с ней пришли на церемонию награждения уже награжденные, как нам казалось, по самое не могу. Даже главный приз, которым был планшет, я вручал победителю конкурса, написавшему, кстати, замечательное сочинение, с меньшим воодушевлением. Мы приложили платье к девочке Кате и поняли, что счастье есть, что мечтать надо не спустя рукава, а изо всех сил и тогда оно наступит обязательно. Честно говоря, к концу нынешнего конкурса мы малость приуныли. Местное управление образования, хоть и знает о нашем конкурсе, поскольку он проходит в Александрове и районе вот уже четвертый год, но… Спасибо им хотя бы за то, что рассылают объявление о конкурсе по всем школам, но… Учителей это все не интересует. Не всех, но почти всех. Жена обзвонила все школы города и района, но… Много нынче конкурсов развелось, говорили ей директора и завучи школ. И, правда, много. Одних конкурсов патриотической песни проходит в Александрове чуть ли не по два в месяц. Все же есть и энтузиасты, которые нам помогают – печатают объявления о конкурсе в местной газете, показывают по местному телевидению мои обращения к детям. Все же есть способные дети, которых и без того мало, а становится еще меньше. Все же нам самим было бы обидно бросить дело, которому отдано уже четыре года… Короче говоря, они не дождутся. И вообще – я никогда в жизни никому еще не дарил бальных платьев с кружевными перчатками. Кто дарил – тот меня поймет. И еще. Как говорится, last bat not least. Я был бы свиньей, если бы не сказал, что нашей семье в проведении конкурса оказали добровольную финансовую помощь полтора десятка замечательных и удивительных человек* из Москвы, Подмосковья, Петербурга и других мест, за что им объявляется благодарность, не знающая границ в неразумных пределах. Ну, вот, собственно, и все. Теперь можно выпить зубровки или рябиновки и закусить соленым огурцом, разрезанным вдоль на две половинки и положенным на бутерброд из горбушки черного хлеба и ломтя ветчины.

*Среди них не было ни одного женского писателя, который прислал бы тысячу рублей. Я проверял.

ВЫКСА



   Рассказ о Выксе надо начинать издалека – из Тулы. Даже и еще дальше – из Санкт-Петербурга. Кабы императрица Елизавета Петровна не запретила вырубать леса в радиусе двухсот верст от Москвы, то никакой Выксы и не было бы. Так бы и подвозили подмосковные дрова к тульским железоделательным заводам, так бы и дымили они во все трубы, а мурома с мордвой так бы и жила себе в Нижнем Поочье по берегам тихих речушек Выксуны и Железницы, так бы и пила железистую на вкус воду. Занималась бы мурома с мордвой охотой и рыболовством, ковала бы наконечники для копий, стрел, ковала бы мечи и ножи из железа, которое выплавляла бы в примитивных рудообжигательных печах. – сыродутных домницах со снесенным колошником, сильно выгнутой лещадью, без шлаковыпуска, работавших на принудительной тяге через керамические сопла, вставленные в полностью закрытое устье печи. Нет, я не знаю, что такое колошник и чем он отличается от кокошника. Про лещадь я даже боюсь догадываться. Я просто списал эти слова из умной книги об истории Выксы. Ну, хорошо, хорошо. В металлургическом словаре написано, что «лещадь» - это просто нижняя, донная часть футеровки печи и ничего больше, но вы немедля спросите – что такое футеровка и мы… никогда не доберемся до Выксы.
Collapse )

(no subject)

    На днях набрел я в журнале Линор Горалик на прекрасное. Оказывается, проводится конкурс "Детство нации". И там собирают истории про еврейское детство. Разные им присылают истории – и смешные и печальные. Про детство мне вспоминать не хочется. Плохое, связанное с бытовым антисемитизмом, я не стану вспоминать. Да и нет нужды вспоминать – я ничего никому не забыл. Лучше я вспомню про смешное. Правда, это уже было не в детстве, и даже не в юности. Мне тогда было около тридцати и я работал научным сотрудником… Или это не смешное… Ну, не знаю. Сами решайте.

    Я тогда изобретал свой первый реактор. Ну, придумать как – это еще полдела, даже четверть. Надо еще вычертить все детали, вплоть до ножек, на которых этот реактор стоит, и потом изготовить. И надо понимать при этом, что начертить сложнее, чем придумать, а изготовить – это просто… сложнее, чем начертить. Особенно в те времена, когда зарплата у слесарей, токарей и фрезеровщиков никак не зависела от… да и вообще им все было… как сказал классик «и кюхельбекерно и тошно». Особенно по утрам. А утро у них было каждый день. Но с рабочими мне повезло. Коллектив у нас, в институтских мастерских, подобрался хороший. Да и спирт у меня, как у химика, был в количествах достаточных для изготовления реактора. Долго ли, коротко ли – а реактор мы сделали. Пролетарии мои его обмыли, потом я его успешно испытал и они его снова обмыли уже испытанный.
    Подумал я, что неплохо бы оформить авторское свидетельство на изобретение. По-нынешнему говоря – патент. Только за оформление патента ты теперь сам деньги платишь, а тогда государство тебе платило, если конечно признают то, что ты сделал, изобретением. Деньги какие-то несусветные платили – четвертную, кажется. Впрочем, при моей зарплате в сто двадцать без вычетов и это было много. Ждать, однако, этой выплаты надо было еще год или больше. Начальник наших производственных мастерских, Тихоныч, как человек измученный житейским опытом, посоветовал мне оформить сначала рационализаторское предложение – денег можно получить больше и выдадут их быстрее. А уж потом можно и на авторское свидетельство документы подавать. Само собой, в соавторы этого рационализаторского предложения я включил всех моих подельников из мастерский. Мы к тому времени успели подружиться. Пообещал им, что деньги все поровну честно поделим. На том и порешили. Оформил я все бумаги и поехал в патентный отдел нашего института. Мы-то все работали в подмосковном филиале нашего института, а головная контора была в Москве.
    В патентном отделе тогда работало три человека – один был красивой дамой бальзаковских лет, в павловопосадском платке и красными бусами, второй был не очень красивой дамой неизвестных лет в кофте домашней вязки с огромными пуговицами, а третий был крошечный мужичонка в очках с толстыми стеклами. Не стану называть его настоящей фамилии – пусть он будет Иванов. У него и правда была самая простая русская фамилия и имя, и даже отчество. Вот к нему-то я попал. И стал он меня мурыжить. То документы не так оформлены, то состава преступления никакой рационализации нет, то еще что-нибудь. Раз пять или шесть я к нему ездил. Это теперь смешно вспоминать, когда на этот реактор у меня уж и патенты есть, и статей научных понаписана прорва, и диссертация защищена, а тогда я здорово расстраивался. Еще как вернешься домой, токарь с фрезеровщиком подойдут, посмотрят тебе вопросительно в глаза – где мол, обещанная премия? Что им сказать… только налить грамм по сто пятьдесят.
И вот, после пятой или шестой поездки, зашел я к своим ребятам в мастерскую сам, чтобы повиниться и сказать – сил моих больше нет воевать с этим Ивановым. Пришел, подошел к фрезеровщику Славке, позвали мы токаря Толика, закурили и я все им выложил. Славик тогда и говорит… ну, он такое сказал в адрес Иванова, что мы с Толиком покраснели я здесь повторить не решаюсь. А Толик подумал-подумал и говорит:
- Вот же их развелось-то…
- Кого развелось-то? – переспросил я
- Кого-кого, - ответил Толик, - известное дело кого. Евреев. Все теплые места позанимали. Русскому человеку ни проходу, ни продыху не дают.
    Я стал смеяться и так сильно, что запрокинутой головой ударился о какую-то выступающую часть фрезерного станка. Шишка вспухла мгновенно. В глазах у меня слезы от смеха перемешались со слезами от боли. Стоявший неподалеку Тихоныч, обернулся ко мне и произнес:
- Ты бы, Мишка, вместо того, чтобы смеяться здесь, лучше учился бы у них.
- У кого? – переспросил я, потирая новенькую шишку, теперь уже у Тихоныча.
- Ну не у Толика же со Славкой учиться неразбавленный жрать! У них!
Тихоныч со значением поднял вверх свой заскорузлый палец и добавил:
- А то так и будешь бегать по патентоведам ванёк-ваньком.
А на голове у меня с тех пор маленький шрам остался. Нащупаешь его и смешно.

(no subject)


Я вчера за три отгула
Головой упал со стула.
Поначалу-то сперва
Подписался я за два,
Но взглянув на эти рожи,
Нет, решил, так не пойдет,
И слупил с них подороже —
Я ж не полный идиот.

Игорь Иртеньев


    Я иногда думаю. Не то, чтобы всегда, но иногда. Вчера я думал про поэзию хайку. Как-то я утомился от нее. Бывало, посмотришь на какой-нибудь чайник и думаешь – писал ли я про него? Писал. Неоднократно даже. И про чашки писал, и про ложки. Даже про вилки писал, не к глазам будь помянуты. Это, что называется, не выходя из кухни. А если перейти в комнаты? В спальню, к примеру. Про диван писал? Писал. И про на диване писал. И про одеяло. А про то, что под ним написал с три короба. Даже с четыре. И сорок бочек арестантов в придачу. И тридцать пять тысяч одних курьеров…
    Ладно. Отползем с дивана. Выглянем в окно. Про деревья писал? И про деревья, и про листья, и про кусты, и про в кустах, и про траву, и про ее курить тоже писал. А поднять глаза в небо? Да если бы все хайку, что я туда писал были хотя бы птичьим пометом птицами, то от этого жидкого гомона я бы не отстирался никогда оглох навсегда.
    Ладно. Отойдем в сторонку, наступив по пути на муравья или божью коровку, про которых я тоже писал. В сторонке стоит пивной ларек и два или три небритых мужика. Писал ли я про них? Да я про них так писал, так писал… Они так часто в кусты за ларьком не писали, как я про них писал.
    Ладно. Что я привязался к этим мужикам. Они мне не родственники. Вон девушка проходит мимо. А у нее… Если бы все хайку, которые я написал про то, что у нее написать на денежных купюрах хоть бы и небольшого достоинства, а потом отдать мне, то мое достоинство а я бы потом часть этих купюр, хоть бы и небольшую, показал девушке… Она бы мимо не прошла.
    Ладно. Далась мне эта девушка. Да хоть бы и две дались. Про двух сразу, я не писал, но можно умножить на два то, что я написал об одной. Дела это не меняет. И уже вряд ли изменит. Куда ни плюнь – обо всем написано в три строчки. Национальная традиция, конечно, короче – и в три буквы уложиться можно. Там-то еще проще – раз написал и переписывай на разные лады. Но и это надоедает. Надо уходить из больших хайку. Не в средние или маленькие, а насовсем.
    Хорошо бы напоследок устроить турнир, на котором победить всех во всех весовых и объемных категориях. Или грандиозный концерт в Кремле Живом Журнале, как Кобзон. На тысячу, а то и две комментариев. Но я столько не смогу не спать. Говорят, что у него после того концерта от морального перенапряжения и физической усталости парик поседел и наполовину выпал. А он тренировался сколько лет. Что же со мной-то будет? Что-то будет, конечно. Буду писать лытдыбры. Поначалу длинные, а потом все короче и короче. Вот как тот сорокинский герой докачусь до каких-нибудь междометий, букв и бессмысленных восклицаний. Стану «+1». Таких, между прочим, много. А не то пойду писать в журнал к Лукьяненке. «Утром прочел очередную главу Вашей повести, и целый день хожу под себя просветленный. Маэстро! Не убирайте ладоней со лба! Не трогайте клавиатуру!» Да и вообще к тысячникам пойду в комментаторы. Буду писать комментарии на заказ. Хоть Носику, хоть Другому, хоть Третьему. Обсуждать животрепещущие темы. Или слоганы писать. Если в Супе нет воды – значит он бульонный кубик. А мне за это пожалуют золотой ключик ко всем подзамочным записям. И душ триста френдов на вывод в Херсонскую губернию. Пока без журналов, а там посмотрим.
    А теперь пора рассказать – почему у меня перед постом висит стихотворение Игоря Иртеньева. Тем более, что наступает последний акт и оно должно выстрелить. Так вот. Я, когда вчера все эти мысли думал, то стоял на стуле. Я на него влез за неимением броневика тем, чтобы пыль с книжных полок протереть. И призадумался, а сыр был в холодильнике. Тогда я решил дотянуться до одной книжки, чтобы ее почитать. Я так делаю всегда, когда протираю пыль. При этом я поставил одну ногу на другой стул. А вот на другом-то стуле как раз и лежал журнал «Популярная механика». Это бы еще не беда. Лежал себе и лежал. Но беда была в том, что он лежал в глянцевой обложке. Теперь завели моду все в глянец упаковывать. Раньше, к примеру, журнал «Техника молодежи» или «Наука и жизнь» были шершавей некуда. Опирайся на них, как на жену. Не подведет, не выскользнет из-под ноги. Теперь не то… Совсем не то. Теперь, кстати, и жены бывают такие скользкие, что без всякого мыла… ну, да я не о том. Поставил я ногу на скользкий журнал и… Но в травматологии сказали, что все обошлось. Ссадины и ушибы есть, а так все нормально. Голова, как была, так и… Я, конечно, надеялся, что вдруг, от встряски, там все станет на свои места, но…