Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

(no subject)

Что хочу сказать всем футурологам и политологам - гроша ломаного не стоят все ваши прогнозы. Кто брал в расчет все эти китайские вирусы? При такой огромной плотности населения они будут мутировать с первой космической скоростью. Сколько еще эпидемий оттуда придет? Кто-то об этом догадывается, наверное, но молчит. Что будет с Китаем, что с Индией, что будет со всеми остальными... Какую стену, вернее, какой колпак, построит над собой Америка, чтобы защититься от этих эпидемий... Будут ли расселять китайцев или наоборот будут пресекать все попытки их расселения... Или некого будет расселять... Что будем делать мы... ничего не будем. Будем надеяться, что бог не выдаст, а свинья не съест. Кто, в конце концов, нам будет делать китайские товары, без которых мы уже не представляем своего существования... Вот и выходит, что роман "Война миров" куда полезнее читать, чем все прогнозы специалистов. Я все это не к тому написал, чтобы сеять панику (и без меня сеятелей достаточно), а к тому, что писатель видит дальше и глубже. Иногда он видит такое, что никакому футурологу политологу даже и во сне присниться не может.

(no subject)

Вчера зашли с сыном в аптеку. Пока стояли в очереди разглядывали разноцветные коробочки с лекарствами. На переднем крае оциллококцинум и арбидол. Арбидол был в синих и красных коробочках. Я был без очков и не видел что там написано мелкими буквами - наверное синий для мальчиков, а красный для девочек. Сын спросил у меня: - Неужто у арбидола нет никаких полезных свойств? - Есть, - говорю, - быстро разрушается в организме и, тем самым, уменьшает вред от себя самого. Говорили мы тихо, но аптечный провизор строгим голосом велела нам говорить еще тише и не мешать ее работе. Она права - мы мешали ее работе - продавать то, что нигде, кроме как у нас, не продается и даже не имеет права продаваться.

(no subject)

Мама, которой, слава Богу, уже восемьдесят три года, каждый раз, когда мы с ней видимся, говорит о своей скорой смерти. Уже много лет она ведет эти разговоры. Сначала перечисляет все свои болезни, а когда я предлагаю их лечить, отказывается, говоря, что лечение в ее возрасте уже не имеет никакого смысла, что пора и честь знать и вообще там, наверху, ее давно разыскивают с фонарями, что таблетки у нее уже лезут из ушей, что к врачам она ходит почти каждый день, как на работу, что нам будет легче, когда она наконец… Сегодня сказала:
- В этом году я от вас уйду…
Замолчала, подумала немного и продолжала:
- Нет, в этом году, наверное, не получится, но уж в следующем году точно.

(no subject)



Осень – это всегда не успеешь оглянуться, как… листья облетели; дети выросли и улетели на зиму в Таиланд или в Италию; тишина вокруг стала такой осязаемой и так располнела, что ее можно ущипнуть и даже оставить на ней синяк; уединение превратилось в одиночество; лепестки на увядших полевых ромашках теперь не любит не любит, а я вспомнил вас или не вас или вообще не вспомнил о том, что нужно принять таблетки; грусть, имевшая в молодости блестящий жемчужно-голубой оттенок, бархатная на ощупь, легкая и тонкая вроде плаща с пелериной, в который при случае можно было красиво задрапироваться, превратилась в толстую, неопрятную и пыльную зеленую с прожелтью тоску, затканную паутиной и засиженную мухами, в которую нет никакой охоты задрапировываться, а отодрать от себя уже не возможно – так она приросла; проседь в бороде разрослась в седину и только бес в ребре все никак не угомонится и… Хотя какой это бес… Самая обычная межреберная невралгия и больше ничего.

(no subject)



Большая дорога никогда не ведет вдаль. Та, по которой мчатся автомобили и у которой по обочинам заправки, кафе с горячими хот-догами и эспрессо в маленьких картонных стаканчиках… Нет, не ведет. Большая дорога ведет в другой город, или в другую страну, или куда угодно, но не вдаль. Вдаль ведет обычная, проселочная, по обочинам которой растут сурепка и люпины, которую перепрыгивают лягушки и степенно переходят чибисы, по которой ты идешь пешком или едешь на велосипеде. В твоей багажной сумке плавленый сырок, горбушка от буханки черного, термос с чаем и за поворотом этой дороги тебя может ждать все, что угодно. Например, корова или две курицы, или три коровы и пастух, или стадо коров, или всего один бык, но без пастуха и с большими рогами. Или пастух на рогах. Или жена пастуха – пастушка, обламывающая рога пастуху. Или трактор с трактористом, который, точно акула, унюхавшая за версту кровь, учуял чайную ложку коньяку в твоем термосе с чаем и теперь и машет и кричит тебе так, как машут рыбаки на отколовшейся три дня назад льдине, пролетающему над ними вертолету. Или ты не встретишь никого, кроме чибиса, доедешь до леса, свернешь на старую колею, заросшую травой, проедешь по ней еще метров двести, остановишься, сядешь на поваленное дерево, достанешь плавленый сырок, откусишь его, и станешь сочинять… или будешь представлять себе, как сочиняешь… или просто будешь шевелить губами какие-нибудь стихи, или мучительно искать рифму к слову муравей и в тот момент, когда почти найдешь… Подъедет к дереву, на котором ты сидишь, ищешь рифму к слову муравей, и почти ее уже нашел, машина с московскими номерами, из которой выйдут две старушки и, не обращая на тебя никакого внимания, станут собирать еще не выросшие подосиновики или белые, яростно споря при этом о том, какие таблетки лучше всего пить для понижения холестерина в крови. Плавленый сырок встанет тебе поперек горла, рифма к слову муравей упадет в густую траву, ты наступишь на нее, испортишь, встанешь с поваленного дерева, сядешь на велосипед, но, прежде, чем уедешь, не преминешь сообщить старушкам, что два сорта таблеток, из-за которых они переругались, на самом деле один и тот же препарат, только под разными названиями. Есть у него и третье и даже четвертое название, но для того, чтобы о них всласть поругаться, нужны еще старушки. Старушки разинут рот, а ты уедешь туда, где рифмы к слову муравей можно косой косить.

(no subject)



    Часов в восемь вечера всходившая молодая луна запуталась в ветках старой корабельной сосны, растущей перед домом. Застряла так, что никаким ветром ее нельзя было оттуда вызволить. Сосна качалась, душераздирающе скрипела, но веток не расцепляла. У основания огромного дерева крутилась, подпрыгивала и бешено лаяла на луну мелкая лохматая собачка.
    Родион сидел на кухне, пил чай со сдобными сухарями и смотрел на сосну, луну и собаку в окно. Ни с того, ни с сего к его дому подъехала древняя, еще с педальным приводом, белая копейка из которой вылезла сухая маленькая старушка с тяжелым пучком серебряных волос и принялась энергично стучать в ворота. Старуха была директором Новозайцевского краеведческого музея. Родион ждал ее на две недели позже – такой был уговор, да и раньше приезжать не было никакого смысла.
    Чертыхаясь, Родион вытащил ноги из домашних, обрезанных по щиколотку, валенок, обулся в уличные галоши и поплелся открывать незваной гостье.
- Да не готово у меня еще ничего, Рита, - бубнил Родион, макая сухарь в чай. - Не готово! Одни куколки. Самому что ли мне вместо нее садится? Еще и вязать прикажи!
- Выручи, Родион, миленький. Ну кто ж знал, что моя Капитолина так скоропостижно Богу душу отдаст. Нас в музее всего трое штатных было – я, Танька и она. Танька вон рожать надумала, Капа померла – я одна осталась. Как узнают, что Капы нет – так ставку мне и ампутируют без всякого наркоза. Другую такую старушку мне на эти гроши не найти. А у нас особняк купеческий, каменный – потолки четыре метра высотой и лепнина. Охотников на такой дом… Сейчас тебе решение городской администрации и пойдем мы на улицу со своими экспонатами. У меня в фондах фамильная ночная ваза князей Голенищевых-Кутузовых. Севрский фарфор! Ей цены нет! В нее, может, сам Михаил Илларионович после совета в Филях… Помоги, родной. На колени перед тобой стану, хочешь? Только подними потом. Артрит, собака, замучил.
- Хоть кол вам всем на голове теши! - рявкнул Родион. - До чего ж вы все, музейные, упертые. Всем надо срочно, всем без очереди. Я не двужильный, между прочим. Работаю без помощников. Реактивы привези, растворы приготовь, температуру нужную держи… А все денег стоит. И немалых. К примеру, одного куриного белка сколько уходит… Пропасть. А платите сколько? С гулькин хер. Да у вас и нет ничего, окромя него-то. А как загребут меня за такие художества – кто вступится? Ты что ль? Кто прокурору ручку позолотит – министерство культуры?! Знаем мы вашу прачечную…
    Маргарита сидела, не поднимая глаз от чашки. Хитрая старуха знала, что Родион старик добрый – сам краеведом в молодости был и уж брата своего, музейщика, а вернее сестру, в беде не оставит. Надо только дать ему выговориться. И не забывать подливать в граненый лафитник.
    Через три или четыре подливания Родион стукнул узловатым кулаком по столу:
- Черт с тобой! Пошли в подвал. Пока своими собственными глазами не увидишь…
    В подвале было светло, тепло и сухо. Ни паутины, ни мышей, ни плесени. Пол и стены были выложены метлахской плиткой. Вдоль стен стояли куколки, а, вернее сказать, большие коконы. Те, что поменьше были совсем белые, мутные. Те, что побольше – полупрозрачные, точно из полиэтиленовой пленки. Еще одна была почти прозрачной и в ее глубине виднелась старушка в синей вязаной кофте, в толстых дальнозорких очках. Видно было, как она медленно-медленно шевелит вязальными спицами.
- Вот же моя Капа! – воскликнула Маргарита.
- Капа, да не твоя, - отвечал Родион. Эту заказал один музей из Москвы. Послезавтра забирать приедут. Сказали – если подойдет, то еще пять закажут. А у твоей, вишь, еще и очки не ороговели даже. Не говоря о спицах. Им еще формироваться надо. Её сейчас вылупить – хлопот не оберешься. Тяжело их, недоношенных выхаживать. Надо знать – какими лекарствами кормить, а какими поить. Валидолом, да зеленкой не отделаешься. Одних ессентуков надо три бутылки в день, не говоря о разных внутримышечных уколах. Ей надо пылью дышать музейной хоть полчаса в день. Знаешь ты, музейная твоя голова, сколько этой самой пыли надо собрать, чтобы… Эх, места мало – развернуться не могу. Заказов понабрал, а с одним инкубатором много ли их вырастишь… Надо еще один подвал копать. Один грунт вынуть стоит…
- Цену, что ли набиваешь, Родион? Так скажи прямо – не юли.
- А хоть бы и набиваю. Товар-то у меня штучный.
Маргарита достала из внутреннего кармана куртки тонкую пачку тысячерублевок. Родион взглянул на деньги, достал из кармана несвежий носовой платок и шумно высморкался. Где-то наверху, над сводами подвала раздался ужасный грохот и завизжала собака.
- Опять упала, дура, - сказал Родион. – Второй вечер взойти толком не может. Не сосну ж мне пилить из-за нее в конце-то концов…

(no subject)



Раньше, каких-нибудь сорок или даже тридцать пять лет назад, весной о чем только ни думалось – о кливерах, о фор-бом-брамселях, о попутном ветре, о пиратах, о синих бездонных очах, которые цветут на дальнем берегу, о перьях страуса, о луке, о стрелах, о царевнах-лягушках…, а теперь выйдешь утром на веранду в теплом махровом халате и в войлочных тапках, посмотришь на ящик с рассадой петуний и стоишь, думаешь, думаешь о том, какими они вырастут, будут ли крупными, гофрированными по краям фиолетовыми воронками, как нарисовано на пакетике с семенами, и точно ли они сорта «Аладдин Бургунди», а не обычные мелкие белые или розовые петуньи сорта «Иван Рязанди», которыми торгуют бабушки на рынках, о том, что все продавцы цветочных семян самые настоящие пираты и за сто рублей дадут тебе только восемь микроскопических семян, из которых всходит едва половина, а вместо второй половины в углу ящика выросла какая-то двухсантиметровая зеленая метелочка, похожая то ли на морковку, то ли на сурепку… или это из грунта выросло потому, что его не прокалили перед посадкой в духовке, о том, что рассаде через месяц пора в грунт, а зеленые листики еще величиной с муравьиную ладонь, о том, что лук и стрелы лежат где-то в кладовке, заваленные старым тулупом, проеденными молью валенками и дырявой резиновой лодкой, которую все нет времени заклеить, да и лук теперь попробуй натяни потому что артрит, потому, что правое плечо к перемене погоды…, а хоть бы и натянуть, но потом еще два дня ходи по горам и лесам, потом выбирайся из топкого болота, потом… когда можно просто протереть пыль с палехской шкатулки, в которой лежит давно высохшая и даже окаменевшая лягушачья шкурка, которую когда-то не разрешила спалить в печке жена, которая уже приготовила завтрак и налила чай, который остывает так стремительно, что если не сесть за стол немедленно…

(no subject)



Весна. Суматоха и суета в голове. Сколько надежд прорастает в самых заброшенных и самых пыльных ее уголках! Больше всего глупых, безрассудных, беспечных, нелепых и несбыточных. Они все слабые, эти надежды, неприспособленные к жизни, у них авитаминоз и задержки в развитии. Они умирают от простого сквозняка, от насморка, от зубной боли, от косого взгляда, от случайно оброненного на них слова, но пока не умерли – изволь о них заботиться, изволь их подкармливать обещаниями и посулами. Некоторым и вовсе нужен алкоголь в качестве подкормки. Одним коньяк, другим полусладкое шампанское, а третьим подавай водку с пивом. Они потом, при высадке в грунт, все равно загнутся или их поест какая-нибудь крашеная пергидролью тля, но сколько до этого еще придется выпить… Не говоря о после.

(no subject)

- Пил Вова по-черному, - сказал мне сосед. – А ему нельзя – он дальнобой. Дали Вове друзья адрес какой-то бабушки в Башкирии, которая умеет заговаривать от мужских болезней. Он и поехал. Подержала его бабушка за руку, пошептала что-то, налила в рюмку воды, велела ему выпить и все. Заговорила, значит. И как отрезало. Год не пьет, два не пьет, пять лет не пьет. И тут случайно узнал он, что бабка, которая его заговорила, померла. То есть, разговорить его теперь никто не сможет и, значит, всю оставшуюся жизнь ему не пить. Он, конечно, хорохорится, смеется, мол, все труха и чешуйки, но на его месте я бы удавился.

(no subject)



Поздней осенью бросить все и поехать куда-нибудь по раскисшей от дождей грунтовке, остановиться перед большой и глубокой, точно море, лужей, вылезти из машины и идти куда глаза глядят под мелким, почти невидимым в сумерках, дождем, по заросшему черным высохшим репейником, поседевшим иван-чаем и торчащими в разные стороны пьяными телеграфными столбами полю, остановиться у последнего, лежащего в мокрой траве, сесть на него, достать из кармана зеленое яблоко, отряхнуть его от табачных крошек, потереть о рукав старой куртки, укусить, скривиться от кислоты, тоски, холода, сырости, серости сумерек, одиночества, сплюнуть, закурить и спросить себя: «Ну, почему, почему хорошо здесь, а не где-нибудь в городе, среди ярких разноцветных огней, почему в поле, а не в теплом кафе с большой кружкой глинтвейна, почему вообще в холодной бескрайней стране, а не в маленькой солнечной у голубого и теплого моря, почему… Откуда же я знаю почему. В поле под дождем нет не только врача, но даже и полупьяного сельского ветеринара. Не у кого спросить. Да и врачи сразу не скажут – заставят сдать кучу анализов, сделать томограмму, будут прислонять к груди стетоскоп, выстукивать пальцами, а потом велят гулять перед сном, не нервничать, а самые понимающие посоветуют перед сном принимать по пятьдесят граммов коньяку.