Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

(no subject)

В 1875 году на должность сторожихи Яранской женской гимназии поступила мещанка Жукова и прослужила в этой должности двадцать восемь лет. Обычной сторожихой. Всю жизнь. Маленький уездный городок в глуши. Маленькая женская гимназия. Крошечная сторожка, где она сидела вместе с кошкой Анфисой. Печка и закоптелый медный чайник. Ноги у нее отекали. Зимой ночью было слышно, как воют волки на окраине Яранска. Может, она и выпивала, но не как все сторожа, а самую малость по престольным праздникам. На Пасху гимназистки приносили крашеные яйца и куски куличей, завернутые в синюю сахарную бумагу. Любили у нее сидеть и чай пить вприкуску. У Жуковой и родственников не было, кроме какой-то двоюродной племянницы или племянника в Царевококшайске. Тот уж после похорон приехал, теткин дом продал и укатил обратно. Да там и дом-то был одно название – покосившийся, с гнилыми нижними венцами. И баня такая же. Как там у древних… Не был. Был. Никогда не будет.

ШЕНКУРСК II


       Начало девятнадцатого века в Шенкурске стало началом века просвещения. В восемьсот четвертом году в городе открылось первое учебное заведение – приходское училище.2 В нем был всего один класс и тринадцать учеников. В день его открытия на нужды училища было пожертвовано сто шесть рублей с полтиною. Городничий Странден, уездные судья Львов, исправник Кочерин, казначей Четверухин и соляной пристав Дьячков дали по десять рублей. Какой-то купец из Калужской губернии дал четвертную, градский голова купец Подосенов дал пятнадцать рублей, форшмейстер3 Котов и верховажский купец Заровников по пять рублей. Секретарь земского суда Федор Резанов – два с полтиной , а бухгалтер уездного казначейства Степан Резанов и верховажский купец Швецов оторвали от себя по два рубля.4 Вообще в первые десять лет существования у училища с деньгами было совсем плохо и градский голова Иван Подосенов... содержал его на свой счет. Предоставил ему дом и постоянно жертвовал различные суммы. Тут можно было бы провести параллель или даже перпендикуляр из девятнадцатого века в..., но мы этого делать не будем, поскольку толку в этом... Collapse )

ВЕЛЬСК II



     В 1780 году Вельский посад был, наконец, переименован в город Вельск. Населяло город к тому времени сто шестьдесят пять человек – почти поровну мужчины и женщины. Более всего проживало чиновников – четыре десятка, а менее всего крестьян – семь человек. Полсотни мещан, двадцать восемь отставных солдат и тридцать семь лиц духовного звания. Сорок чиновников на сто шестьдесят пять жителей. Конечно, в Вельске появились сразу и городское правление, и уездный суд, и сиротский суд, и казначейство, и почтовая контора, но.... Самое удивительное, что этого количества чиновников не хватало. Какой-нибудь английский или голландский историк или экономист голову сломает, пытаясь понять зачем... какого..., а мы только плечами пожмем и усмехнемся. Collapse )

(no subject)

Иногда говорят, что во многих наших бедах, в нашей отсталости и дикости виновато православие. Защищать православие не стану. Оно и без моей защиты как-нибудь справится, но расскажу две истории. В 1794 году в Вологодском наместничестве священник Иоанн Осокин из города Вельска по собственной инициативе организовывает народное училище. С разрешения, конечно, властей. Сам занимается с детьми у себя дома. Две зимы продержалось народное училище и закрылось. Родители забирали детей, поскольку не видели пользы в их обучении. Через двадцать два года упорный Осокин делает вторую попытку организовать училище. Тут уж и светские власти и его непосредственное духовное начальство ему просто не дали разрешения. Это была первая история. Теперь вторая. В 1787 году по предписанию Тамбовского наместника, которым был тогда Гавриил Романович Державин, открыли народное училище в Шацке. Обучаться там могли дети дворян, купцов и духовенства. Городничему Сабурову было велено «на первый случай указом набрать детей хотя бы до двадцати четырех». Купец Милованов отписал для училища дом, из Тамбовского приказа общественного призрения прислали учителя, а городничий назначил сторожем солдата из гарнизонной команды. Через три года, как только Державина из Тамбова отозвали, училище закрылось по причине отсутствия в нем учеников. Шацкие обыватели писали в Тамбов правителю Тамбовского наместничества генерал-поручику Звереву: «Купецких и мещанских детей в школах не состоит, да и впредь к изучению в училища отдавать детей не стоит, и мы не видим для себя от них пользы». Ну, что касается первого случая, то с ним все понятно - виновато православие. Надо было упорнее добиваться открытия народного училища, а что касается второго случая... и пятого... и двадцатого...

(no subject)

Задумался о родине. Ну, хорошо, о Родине. Родился я в Киеве. Прожил там первые три месяца и увезли меня в Серпухов к месту работы родителей. Нет, Киев мне не Родина. Даже с учетом того, что я приезжал туда на каникулы к бабушке. И Серпухов не Родина. Я там прожил до шестнадцати лет. Не скучаю я по Серпухову и не хочу туда вернуться. Того Серпухова все равно уже нет. По детству скучаю, но детство не Родина и в него не вернешься. Потом шесть лет учебы в Москве, потом четверть века в Пущино-на-Оке, потом Сан-Диего, потом снова Москва... Спроси меня сейчас где моя Родина... Где мне лучше всего? Если честно, то лучше всего я себя чувствую в рассказах Чехова. Мне туда хочется возвращаться. Если бы в паспорте можно было записать в графе гражданство «Рассказы Чехова» - я бы записал не колеблясь. Я не сразу в них поселился. В детстве я жил в Древнем Риме. Там была моя настоящая Родина. Ходил в серпуховскую среднюю школу, бегал во дворе с друзьями, но был в Риме вместе с братьями Гракхами, Марком Юнием Брутом, Суллой и Цезарем. Каждый день мечтал об эмиграции в Вечный город. Как только засну – так сразу на Форум – защищать братьев от сенаторов. Потом на несколько лет уехал в «Трех мушкетеров». Когда учился в Москве... нигде не жил. Скитался по разным книжкам. Лет пять прожил в толстенном американском учебнике по органической химии. Неплохо, кстати, жил. Думал, так и останусь там навсегда, но... в один прекрасный день собрался с мыслями – короткими, длинными и даже теми, которые закручены против часовой стрелки – и ушел жить в «Мертвые души», в «Левшу» и в «Очарованного странника». Хотя уже тогда я начал понимать, что ружья мы чистили, чистим и будем чистить кирпичом, но... все равно ушел. Если бы тогда менял паспорт, то взял бы двойное гражданство - «Левши» и... нет, тройное. Еще «Мертвых душ» и «Повестей Белкина». Ну, а в сорок пять, когда меняют в последний раз, то уж осел бы в рассказах Чехова навсегда. Есть, конечно, еще Набоков, но он не для того, чтобы поселиться в нем навечно. Он что-то вроде облаков. Вот ты живешь себе, живешь в рассказах Чехова и время от времени задираешь голову вверх, а там по небу плывут облака. Вот они и есть Набоков. Любоваться, но не жить. Впрочем, Набоков вполне уместен как штамп пограничного контроля в паспорте. Да, бывал. Неоднократно. Даже дачу там завел для летнего отдыха, но постоянно живу здесь – в рассказах Чехова. Есть еще дом в повестях Паустовского, доставшийся от родителей, но там бываю, увы, редко, наездами. И вот еще что. Я совершенно не патриот рассказов Чехова - я их просто люблю, но не стану рвать на груди рубаху, доказывая, что жить надо только в них, а тех, кто свалил в какую-нибудь сказку братьев Гримм или роман Джерома...

(no subject)



    Тот, кто родился ребенком, а не скучным взрослым мужчиной с усами, бородой и портфелем, полным служебных и докладных записок, помнит - как медленно в детстве приближался Новый Год. Это сейчас он подкрадывается незаметно как самизнаетекто, а тогда, когда я ходил в первый или во второй класс, в середине шестидесятых… Начиная с декабря Новый Год просто еле полз. Дед Мороз поминутно останавливал свои сани, чтобы отойти за ближайший сугроб, олени спали на ходу, потели с непривычки в нашей средней полосе и непрерывно требовали ягель. Я изнывал, ожидая день, когда можно будет ставить елку. С елкой было спокойнее ждать Новый Год. Не может же он не зайти в дом, где стоит нарядная елка, под которой просто зияет пустотой место для подарков. У моего друга Вовки елку уже нарядили, у Стасика папа ее сегодня купил, у... да у всех уже была елка, а мои родители даже и не думали ее покупать. Папа был вечно занят на своем заводе, а мама была милиционером и работала в опорном пункте охраны порядка прямо в нашем доме, на первом этаже. Она тоже была вечно занята и поэтому я приходил из школы прямо в милицию. Там я какое-то время ждал пока мама воспитывала малолетних хулиганов и их родителей, а потом мы шли домой. Понятное дело, что на месте я там не сидел, а слонялся по коридорам, а вернее, по коридору, поскольку он был один, сидел рядом с дежурными, которые меня баловали то какой-нибудь особенной рогаткой, отобранной у местной шпаны, то бахалкой.
    Теперь, когда в любом магазине игрушек можно купить не то что пистолет, но световой меч самого Дарта Вейдера с его же отпечатками пальцев, никто и представить себе не может, что бахалка была грозным оружием детей младшего школьного возраста и представляла собой согнутую буквой «г» медную трубочку длиной около десятка сантиметров, заглушенную с одного конца. В открытый конец надо было натолкать спичечных головок, потом в это же отверстие аккуратно вставить загнутый буквой «г» гвоздик, связанный круглой черной резинкой с коротким концом медной трубки… Не пытайтесь разобраться в моем описании. Я и сам в нем запутался. Просто поверьте, что при нажатии пальцем на резинку гвоздик ударял в спичечный заряд и раздавался «бах». У кого «бах» был самым громким – тот и был нашим Дартом Вейдером.
    Вообще в «дежурке», как ее называли милиционеры, жизнь кипела. То кого-то приводили, то… Однажды мы с мамой собрались уходить домой и зашли в дежурку сдать ключи от ее кабинета. Там сидел красный злой старик, облитый с ног до головы чем-то белым и неприятно пах. Дежурный, видя наше удивление, небрежно заметил «Дорвался дед до бочки со сметаной» и продолжал писать какую-то бумагу. Видя наше с мамой изумление, он все же оторвался от бумаги и рассказал нам о том, что старик этот вернулся домой из бани навеселе и стал спрашивать у своей старухи зачем она съела его жизнь и почему ее, то есть жизни, осталось так мало и громко удивлялся тому факту, что она, то есть старуха, еще не подавилась… Старуха же, не имея желания вступать со стариком в бесплодную дискуссию, взяла початую банку с белой краской, приготовленную для покраски дверей и оконных рам и вылила ее на голову старику. Старик в ответ пожелал старухе… и получил от нее черенком швабры по голове и другим частям тела. Тогда старик понял, что словами горю не поможешь и пошел жаловаться на старуху в милицию. Он хотел написать заявление. Большое заявление на развод, на размен жилплощади, на раздел садового участка и всего, что можно разделить, включая совместно нажитый радикулит и вставные зубы, но сделать этого не мог, поскольку и говорил-то с трудом по причине еще не прошедшего алкогольного опьянения, а уж писать и вовсе был не в состоянии, по той простой причине, что бумага и авторучка прилипали к его накрашенным… Впрочем, это все затянувшееся предисловие к елке.
    Елку во времена моего советского детства купить было сложно. В нашем районе никакого специального елочного базара не было. И самого базара не было, а возле железнодорожного вокзала стояли какие-то неприметные мужички с маленькими елочками или даже еловыми ветками, которые за умеренную, а, ближе к празднику, неумеренную плату могли … если их самих, конечно, не ловила милиция и с криком «грабь награбленное» не приступала с вопросом чьи в лесу шишки, не говоря о елках. Отобранные Конфискованные елки тащили в опорный пункт милиции и складывали в крошечную камеру предварительного заключения, чтобы потом их лишить иголок, распилить на мелкие кусочки, уничтожить и написать отчет об уничтожении разобрать по домам. Мама елки не брала. Папа ей говорил, что не успевает купить елку, поскольку у них конец месяца, конец квартала и конец года и на ракетах, которые они делают, еще не установлены ни рули высоты, ни ширины, ни длины и не прикручены еще колесики, но… мама все равно не брала. Она даже купила крошечную искусственную елку с микроскопическими игрушками и семимесячным дедом морозом, которую ставили на телевизор. Под такую елку подарки надо было класть в спичечном коробке. Отчаянию моему не было предела. Оно у меня было написано на лице такими крупными буквами, что некоторые буквы вылезали на затылок и уши.
    То ли милиционеры в нашем опорном пункте умели читать по моему лицу, то ли я слишком часто заглядывал в КПЗ посмотреть на елки… В один прекрасный день дядя Сережа, наш участковый милиционер, взял меня за руку, отвел в КПЗ и велел мне… Еще и велеть не успел, как я уже выбрал. Дядя Сережа взял елку своей огромной рукой, которой никакие иголки были не страшны и мы пошли к маме в кабинет. Я стоял за его спиной и елкой и не видел, как он сделал страшные глаза, вытаращил усы, показал маме кулак и строго сказал: «Даже и не думай!».
    В том году я под елкой нашел железный экскаватор зеленого цвета. Преогромный. У него была сбоку ручка, вращая которую можно было поднимать ковш. На следующий год папа привез из Москвы большую искусственную елку. Еще через тридцать лет опорный пункт в нашем доме закрыли и вместо него открыли приемную какого-то депутата. Теперь, когда я приезжаю к маме, то по привычке заглядываю в окна приемной и думаю – лучше бы там была камера предварительного заключения, полная елок.

КАДОМ III



       Не все, однако, было так плохо. По данным Тамбовского губернского статистического комитета в Кадоме, в первой половине шестидесятых годов позапрошлого века проживало семь живописцев. И это при том, что кузнецов было всего шесть! Не говоря о портных, которых было всего десять. И это не все. В конце девятнадцатого века зародилось в Кадоме и уезде такое, чего не было нигде. И сейчас нет нигде, кроме Кадома… Collapse )

МИХАЙЛОВ II



       С торговлей хлебом, иголками и булавками, все обстояло не так благополучно как хотелось бы. Торговля, конечно, шла, шла… да и поехала мимо Михайлова по железной дороге. И пока в 1898 году дорога не прошла рядом с городом, торговля и промышленность в нем не развивалась. Стоило только Михайлову приобщиться к цивилизации – так сразу в нем появились купцы и промышленники. Что удивительно – почти все они были братьями. Не вообще – вообще они друг другу палец в рот не положили бы, а между собой. Братья Борины владели парфюмерно-галантерейным магазином, братья Бабкины держали рыбоконсервный магазин с холодильником, братья Городенцевы имели посудохозяйственный магазин, братья Метелицыны торговали обувью, братья Малинковские торговали мануфактурой, братья Гунцевы торговали москательными товарами, братья Цыбулины продавали фрукты, пирожные и вино, братья Масленниковы торговали всем, чем придется – обувью, обоями, лаками, красками, посудой и одеждой, братья Пановы имели бакалейный магазин и продуктовые склады, братья Дунины содержали трактир и постоялый двор. И только купчиха Кавказская владела трактиром и гостиницей для приезжих одна, без сестры или хотя бы брата. Collapse )

(no subject)



В половине четвертого ночи, когда сна не только ни в одном глазу, но даже ни в одном ухе нет, открываешь глаза и ни с того ни с сего начинаешь вдруг представлять, как Дмитрий Дмитрич Гуров идет по Москве к Анне Сергевне в номера Славянского базара и попутно объясняет дочери почему зимой нет грома. Они идут по заснеженному потолку, обходят люстру и спускаются на обои в цветочках и листиках. Черт знает, что за заросли на этих обоях! В них можно три года блуждать и не выйти к окну. Говорил же, говорил жене, чтоб не покупала их. Так нет же, уперлась! Вот сейчас разбужу ее, и немедля начнем клеить поверх простые, как я и хотел, в полоску… Глаза закрываются, Гуров с дочерью исчезают, и скрип их шагов заглушается звуком льющейся воды в квартире этажом выше. Вечером ты ванну принять не мог. Ждал до половины четвертого. Чтоб у тебя кран отсох! Откуда-то снизу, из лифта или со двора кто-то кричит пьяным голосом: «Аня! Анечка! Ты простишь меня, сука, или нет?!». Гуров с дочерью не откликаются. Видимо заблудились в обоях. Ну, ничего. Утром я их найду и выведу из зарослей к потолку, а потом и к окну. Надо только сказать Дмитрию Дмитричу, чтобы не сидел в кресле и не пил чай, когда она плачет, отвернувшись к окну. Нехорошо это. Ей-богу, нехорошо. Ну, выкурил бы папиросу вместо чая. В конце концов, выпил бы рюмку водки, но чай… Анна Сергевна ему этого не простит.Collapse )

(no subject)



     По музею-квартире Алексея Толстого, что на Спиридоновке, я бродил точно известная категория граждан, описанная Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях». Уж не знаю почему, но о самом писателе, о его жизни и, тем более, произведениях мне совершенно не думалось. Я скользил взглядом по портретам изящных дам и мужчин, развешанных по стенам, по книжным шкафам, в которых стояли редкие старинные книги, по фарфоровым и бронзовым безделушкам, по львиным головам на ручках изящных кресел и думал «Эх! Люди жили!». В столовой… Признаюсь, что и в столовой я думал о том, что ел Толстой на обед и сколько бы это стоило при теперешней дороговизне. Только один экспонат вызвал у меня интерес - изящная старинная лампа с абажуром из расписного китайского шелка, на котором изображен инженер Петр Петрович Гарин, разрушающий смертоносным лучом своего гиперболоида германские анилиновые заводы. Лампа очень старая – начала девятнадцатого века, с тремя подсвечниками, а абажур гораздо моложе. Его, как рассказал экскурсовод, взамен старого, полуистлевшего и прогоревшего, расписали в середине тридцатых годов по заказу «красного графа». Я слушал экскурсовода и представлял, как пламя трех свечей мечется внутри абажура… Collapse )