Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

(no subject)



Мало, кто знает, что навоз божьих коровок – самое эффективное удобрение на свете, поскольку совмещает в себе питательные свойства обычного навоза и птичьего помета, гуано. Лучше всех это знают муравьи – они собирают этот удивительный навоз для подкормки цветочных тлей, которых они разводят для получения сладкой пади. В России первым обратил внимание на ценные свойства насекомого навоза в начале девятнадцатого века русский энтомолог-самоучка Карл Федорович фон Лямке, предки которого приехали к нам еще при Екатерине Великой. В своем имении под Саратовом он разводил божьих коровок и собирал их навоз. Это был титанический труд. Достаточно сказать, что одна обыкновенная русская семиточечная божья коровка, даже если ее кормить на убой тлями, дает в сутки не более десятка миллиграмм навоза. Бразильская двадцатидвухточечная дает всего лишь в полтора раза больше. Насобирав несколько грамм драгоценного удобрения, Карл Федорович принялся его исследовать. Посредством экстракции хлороформом, перегонки экстракта с водяным паром и дробной кристаллизацией сухого остатка, ученый выделил действующее вещество навоза, которое назвал гуанозином. К известному слову гуано он прибавил имя своей супруги Зинаиды, которая ко времени открытия гуанозина сбежала от Лямке, не вынеся постоянного присутствия божьих коровок в супе, чае и супружеской постели. Экспериментируя с растворами гуанозина, ученый выяснил, что микродозы вещества помогают живым организмам не стареть. Поливая раствором гуанозина помидорную рассаду, Лямке вывел сорт вечнозеленых помидоров. Случайно этого раствора налакался котенок, живший в доме Карла Федоровича, и на всю жизнь так и остался котенком. Сам Лямке, будучи страшно рассеянным, как и все естествоиспытатели, не заметил этого, но его экономка, молодая и шустрая бабенка, будучи в курсе всех экспериментов с гуанозином… Через три года неустанных экспериментов с котятами, щенками и женщинами бальзаковского возраста была выведена и запатентована формула эликсира Лямке. Финансовые перспективы предприятия представлялись столь блестящими, что даже неверная супруга Карла Федоровича, легкомысленная Зинаида, прослышав об этих самых перспективах, уже была готова вернуться к нему… Увы, все погубила нелепая случайность. В один прекрасный день Лямке, перепутав графины перед обедом, по ошибке выпил тройную дозу эликсира, и его биологические часы не только остановились, но и пошли в обратную сторону, причем с такой скоростью, что уже через месяц тридцатипятилетний Карл Федорович в возрасте восемнадцатилетнего безусого юнца ушел из дому куда глаза глядят, унося с собой формулу своего гениального открытия. Дальнейшая судьба его неизвестна. По непроверенным данным, он окончил свои дни эмбрионом в утробе солдатской вдовы, крестьянки деревни Петровки Галичского уезда Костромской губернии Прасковьи Ивановны Калюжной. Что же касается гуанозина, то он был вновь открыт через много лет, совершенно другими людьми, в другой стране и с совершенно другими свойствами.

(no subject)

Увидев Закхея, мытаря, залезшего на смоковницу, Иисус посмотрел на него с укоризной и сказал:
- Закхей! Не сиди на ветвях дерева. Слезай немедленно – иначе люди подумают, что ты произошел от обезьяны.

(no subject)

Обсуждать вчерашний доклад нашего вечного, как игла для примуса, президента все равно, что обсуждать доклад Брежнева на съезде КПСС. Ничего нового и ничего, что имело бы отношение к окружающей нас действительности. Старые песни о главном, это называется. Не тронулся бы он умом от долгого сидения на троне. Ведь ему родина не мать, как обычному человеку, а жена. Он на ней женат, и развестись с ним она права не имеет. Не даст он ей развода. Впереди у нее сцены ревности, рукоприкладство и сидение под большим амбарным замком.

(no subject)

Дорогие друзья и читатели моего журнала! Среди вас наверняка есть те, кого, как и меня, хлебом не корми, а дай походить по музеям. Почему вас так тянет туда? Что вы забыли там? Вы любите запах музейной пыли или скрип рассохшегося паркета? Или вам нравится разглядывать какие-нибудь траченные молью мундиры и представлять себя то уланом, то кирасиром, а то и вовсе кавалергардом? Или вы представляете себя помещиком, владельцем каких-нибудь двух сотен душ и деревеньки в Тамбовской губернии или, если вы дама, мысленно примеряете на себя вон то желтое атласное платье в полосочку и чувствуете, как бюст, стянутый корсетом поднимается, поднимается... Или вы просто любите заходить в музеи погреться зимой, или любите там целоваться по углам за витринами. К чему я это все. Написал я цикл миниатюр о музеях и редакция журнала попросила меня написать предисловие к этому циклу. Я сел, почесал в затылке и написал этот пост. Да и вообще мне интересно почему у людей встречаются такие отклонения от принятых норм.

(no subject)



На опушке соснового бора, на огромной, размером с полтора облака, поляне столько ромашек… Если выкинуть те лепестки, которые «не любит», а взять только те, которые «любит», даже и не все «любит», а только те, которые «люблюнимагу», то из этих лепестков можно сделать крем для удаления морщин вокруг глаз или средство для выведения веснушек или сварить приворотное зелье от которого все, какие ни есть, ворота, будь они хоть железные, хоть каменные, хоть с ногами от ушей, отворятся настежь без всяких разговоров.
Под ромашками прячется сладкая, красная и пахучая земляника. Если её настоять на водке при комнатной температуре неделю-другую, а потом аккуратно слить в небольшой хрустальный графинчик, который убрать с глаз долой в погреб на месяц-полтора, дождаться дождливого осеннего дня, нажарить полную сковородку подберезовиков или белых с картошкой, вдохнуть грибной луковый картофельный пар, проглотить слюну, достать из погреба графин, налить настойку в маленькую, на один глоток, хрустальную рюмку, проглотить слюну еще раз… но лучше ничего этого не делать, а там же, на поле, натрескаться вдвоем этой земляникой до полного покраснения губ, носа и ушей, а потом целоваться до полного… даже до самого полного и еще на посошок…, то еще неделю-другую после этого можно ходить навеселе без всяких спиртных напитков.
Далеко, за ромашковым полем, в глубине соснового бора гулко ухают выстрелы: один, второй, пятый и… тишина. В лесной чаще, на маленькой, с носовой платок, полянке, сидит охотник и плачет. Его обложила семья кабанов – матерый секач с седой щетиной на свирепом пятачке и свинья с четырьмя полосатыми поросятами. Еще пять минут назад охотник был полон решимости не сдаваться в плен живым, достал последний патрон, зарядил его в свое ружье, и уже приготовился большим пальцем левой ноги (он был левша) нажать на курок…, как решимость покинула его. Он бросил ружье в траву, достал из кармана большой белый носовой платок и привязал его к ружейному шомполу. Сейчас он всхлипнет, высморкается в платок, встанет, взмахнет им и пойдет с этим белым флагом сдаваться кабанам. На поляне останется почти новая тульская двустволка, красивый охотничий нож с узором на лезвии и выпавший из кармана мобильный телефон, из которого будет пищать женским голосом:
- …еще раз ты уедешь на свою идиотскую охоту на целую неделю – пеняй на себя! Там и ночуй, вместе с…
Понемногу телефон разрядится и на поляне наступит тишина, такая полная, что будет слышно, как стонет с похмелья земляничный долгоносик, объевшийся забродившей ягодой.

(no subject)

    После ужина, за чаем и коломенской пастилой, заговорили о старых большевиках. О том, как они напоролись на то, за что боролись. Тут мама, которая уже собиралась включить телевизор, чтобы смотреть передачу «Давай поженимся», вдруг встрепенулась и сказала:
- Да, кстати, о старых большевиках… В конце шестидесятых, состояла у меня на учете в детской комнате милиции одна проститутка…
- Неужто она жила со старым боль…, - начал я.
- Будешь перебивать и умничать, - не буду рассказывать, - строго предупредила мама, и я замолчал.
- Так вот, - продолжала вспоминать мама, - проститутка… Дедушка у нее был одним из первых большевиков в нашем городе. К тому времени он уже давно умер и в честь него, кажется, даже назвали одну из улиц в каком-то новом районе. Внучка была симпатичной. Мать-то у нее была просто красавица, но так, чтоб с мужиками… Нет, этого не было. Вышла замуж за какого-то алкоголика с ситценабивной фабрики и жила, как все – дралась с ним пятого и двадцатого, отнимая получку, или бегала от него, когда он успевал эту получку пропить и приходил домой на бровях, на рогах или с теми рогами, которые…
    Короче говоря, дочка ее, Райка, была проституткой. Ну, не то, чтобы она жила за счет торговли собственным телом, а так – подрабатывала. Так-то она работала намотчицей трансформаторных катушек на военном заводе, в свободное от торговли собственным телом время. Случалось, что и на заводе успевала совмещать обе профессии. Ну, да речь не о заводе.
    В один из выходных поехала она в столицу и совершенно случайно встретила там трех лиц арабской национальности. Арабы обучались в Москве в каком-то институте. Каким-то образом Райке удалось задеть их за живое и это живое так ударило им в головы, что они дали ей денежный аванс в счет тех услуг, которые Райка им окажет вместе с двумя подружками, но не в Москве, а в Серпухове, буквально в ближайшие выходные. Подружки, понятное дело, тоже были опытными намотчицами трансформаторных катушек.
    В условленное время арабы, готовые к разврату, прибыли в город Серпухов и… тут оказалось, что Райка и ее подружки в этот день ну никак не могут отработать аванс. Они бы отработали непременно, если бы не пришли ребята с того самого завода, где работали предприимчивые намотчицы. Получка у них была в тот день. Им, конечно, можно было сказать, что приехали арабы и… То есть, они сказали, но без ненужных финансовых подробностей. Арабам пришлось уходить. Быстро уходить. Практически бежать. Прибежали они в милицию. и стали требовать, чтобы милиция наказала Раю и… вернула аванс. Все равно, из каких средств. Например, из тех, которые в советском плановом хозяйстве как раз отводятся для таких экстренных случаев.
    Капитан в дежурной части сразу понял – эту историю они смогут рассказывать не только сослуживцам на бис, но и детям с внуками. Поэтому он сказал арабам, что вот у него лично денег нет, но сейчас он позвонит человеку, который как раз работает с намотчицами трансформаторных катушек и всегда имеет при себе деньги на случай подобных неприятностей. И позвонил.
- Михална, - сказал дежурный капитан, – тут твои бл… Короче, твои шалавы, таких делов натворили… Международным скандалом пахнет. Сейчас за тобой машина придет, собирайся.
И быстро бросил трубку, чтобы не расхохотаться. Мама приехала и увидела, что театр уж полон, ложи блещут, партер и кресла заняты офицерами дежурной части, а в амфитеатре находятся сержанты, старшины и рядовые дяди степы.
Дежурный капитан, давясь от смеха, рассказал маме о сути арабских требований и в конце своего рассказа наклонился к маме и тихо ей сказал:
- Михална, если у тебя сейчас денег нет, то мы тут с ребятами собрали, чтобы… а потом, ты нам с получки… Тут он не выдержал и стал вытирать слезы, выступившие от смеха.
Мама с каменным лицом приказала дежурному подать ей телефонный справочник, чтобы найти номер арабского посольства и как только ей был подан справочник, который был то ли книжкой с правилами ПДД, то ли УК, взяла трубку, набрала несколько арабских цифр, остановилась и сказала, дежурному:
- Я сейчас договорюсь с посольскими, чтобы они приехали и забрали этих… потерпевших. Они, скорее всего, утром приедут их забрать, а пока возьми у них документы и пусть посидят в обезъяннике. Не выгонять же студентов ночью на улицу в незнакомом городе и незнакомой стране. Мало ли что…
    К тому моменту, когда мама договорила, арабами в милиции даже и не пахло.
    Что же до Раи, то она потом нашла в Москве японца, вышла за него замуж и уехала с ним в Японию. И даже писала маме оттуда письма. Она бы и сейчас там жила, но заскучала, запила, стала вести себя антиобщественно, и муж японец выслал ее наложенным платежом в Россию. Кто ее знает, где она теперь работает. Военный завод, где она наматывала трансформаторы, приказал долго жить. Наверное, наматывает их на другом предприятии. Не бросать же профессию, которая кормила ее столько лет.

(no subject)



    В кафе на Малой Бронной юная, тонкая и гибкая официантка интеллигентной, но неуловимо провинциальной наружности, в руках которой роман Тургенева смотрелся бы куда как лучше, чем салфетка, ловко прибирает стол в перерыве между тыквенным биском с тигровыми креветками и утиной ножкой конфи с тушеной капустой. Она ставит на свой поднос пустую тарелку, рюмку из-под «Русского стандарта», заглядывает мне в глаза своими огромными, почти детскими, золотисто-зелеными глазами и почтительно, как дочь отца, тихо спрашивает:
- Сейчас еще пятьдесят, да?
    Где, как, когда всосала она из того воздуха, которым дышала, этот лакейский дух, откуда она взяла эти приемы, которых видеть не могла в детстве, в семье, где папа наверняка был инженером или врачом, а мама библиотекарем или учительницей начальных классов где-нибудь в Боровске или Торжке. Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые.
    Черт дернул ее поехать поступать в Москву, в театральный. Не поступила, поплакала, вспомнила, что хорошо у нее с арифметикой, что в уме умножает трехзначные числа и пошла в официантки, чтобы уж на следующий год непременно поступить в театральный. Проработает она в официантках года три или даже лет пять, выйдет замуж, придет домой с полными сумками продуктов, проверит уроки у детей, постирает, станет кормить обедом мужа, и, между гороховым супом со свиной рулькой и гуляшом, спросит его:
- Сейчас еще пятьдесят, да?
    Не дожидаясь ответа, наденет ему на голову кастрюлю с остатками супа и уйдет в спальню, глухо рыдать в подушку, чтобы дети не услышали.
Может, конечно, повернется жизнь к ней другой, более светлой стороной. Выйдет она замуж за олигарха, который случайно зайдет к ним в кафе поужинать, потом родит ему двух детей, потом они уедут отдыхать к себе на виллу, на французский Лазурный берег и уже там, за обедом, не задавая никаких вопросов и не дожидаясь ответов, она наденет ему на голову супницу севрского фарфора, полную тигрового биска с тыквенными креветками.
С третьей стороны, может, ей повезет. Сбудется ее мечта, и она закончит театральный. Выйдет замуж за инженера похожего на ее отца, родит от него двух детей, придет домой с репетиции, уставшая как собака, после изнурительного пятичасового поиска сверхзадачи в роли комнатной левретки в доме какой-нибудь выжившей из ума пиковой дамы, охрипшая от лая, с порванными о руку режиссера колготками, проверит у детей уроки, внимательно выслушает рассказ мужа о том, как его подсиживают на работе, достанет из холодильника кастрюлю с гороховым супом и, не говоря худого слова, оденет ему на голову.
С четвертой стороны - почему все должно заканчиваться кастрюлей с супом? Вовсе нет. Это может быть компот или манная каша или жидкое тесто для сырников. Они будут смотреться ничуть не хуже. Только манная каша должна быть без комков. Она девушка добрая, не жестокая.

(no subject)

И тепло ласковое, почти летнее, и листва пышная, почти зеленая, и дождь тонкий, нитяной, почти веселый, но стоит только потянуть за эти нити, как вытягиваются вороха мокрых желтых и красных листьев, холодные капли, затекающие за шиворот плаща, лоснящиеся от воды черные купола зонтиков, туфли в белых разводах соли, желтые окна кофеен, длинные темные вечера, разговоры длиннее и темнее этих вечеров, зеленый чай с имбирем и тонкие озябшие пальцы, обжигающие губы.

(no subject)



В октябре, в Ярославле, в сумерках вода в Волге сиреневая. Над водой, в сиреневом воздухе, летают в разные стороны и разбиваются на множество острых осколков стеклянные крики чаек, на набережной горят желтые и белые фонари, под одним из которых стоят влюбленные и целуются. У их ног сидит не шевелясь бездомная собака и завороженно смотрит им в рты, надеясь, что вот-вот они разомкнутся и из каждого, или хотя бы из одного, выпадет сахарная косточка, а, может быть, сосиска. Мимо влюбленных, мимо увитой гирляндой синих лампочек башни речного вокзала, мимо ротонд с белыми колоннами и черными чугунными решетками, увешанными новобрачными замками, мимо мамаш с колясками, мимо папаш с пивом, мимо плавучей хохочущей и поющей караоке гостиницы «Волжская жемчужина», мимо огромного белого корабля Успенского собора изо всех сил плывет по реке маленький зеленый буксир. Из тонкой, точно детская шея, трубы буксира поднимается к темному небу в клубах черного дыма такой толстый и басовитый гудок, что можно голову сломать, пытаясь представить, как он помещался внутри этого, почти игрушечного, суденышка. Откуда-то из сгустившейся темноты хрипло гудит буксиру в ответ огромная черная баржа, с черной нефтью в трюмах и кокетливым разноцветным фонариком на необъятной корме. Дым из трубы буксира вытягивается в струнку точно поводок у какого-нибудь фокстерьера при виде кавказской овчарки, кораблик вздрагивает всем корпусом, но продолжает путь.

"Богатый тужит, что елда не служит! А бедный плачет, что елду не спрячет!"

С самого утра в ленте все завидуют Колядиной самой, что ни на есть, черной завистью. Хоть изойдите желчью, а будет роман иметь бешеный успех, будет. Афедроном чую. Чем завидовать - сели сами бы и написали. Она ведь и совет дала - ночью надо писать, чтобы сладострастней получилось. Вспомнился мне по этому случаю анекдот насчет полета на солнце и того, что в ЦК не дураки сидят - ночью полетите. Короче говоря - если вовремя начать шевелить лядвиями, то к следующему Букеру можно и успеть.