Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

(no subject)

Воля ваша, но один лишь вопрос «А тигры в Греции есть?», заданный Алексеем Николаевичем Грибовым Осипу Наумовичу Абдулову в фильме «Свадьба», снятом, страшно подумать, семь десятков лет назад, стоит целого нынешнего фильма. Даже двух.

(no subject)

Второй день у нас на раене свирепствует чья-то свадьба. Она свирепствует в ресторане, который расположен в двухстах метрах от нашего дома. Оно бы и ничего - я готов смириться со Стасом Михайловым, с любым шансоном, с пьяными криками, но только не с тамадой. У этого мерзавца в руках микрофон и он постоянно через открытые окна ресторана на всю улицу произносит тосты и объявляет конкурсы. Дай, сука, людям выпить, закусить и снова налить. Дай им напиться, в конце концов. Уже второй день на исходе, а из ресторана не слышно ни звона битой посуды ни криков. Гости даже не успеют подраться. Им завтра на работу идти, а у них еще нет ни одного фингала под глазом. Кто им поверит, что они гуляли на свадьбе? Можешь ты, сволочь, это понять или нет? Ты задолбал всех своими конкурсами, идиотскими шутками и бородатыми анекдотами, которые скачал в Интернете. Все же он везучий, этот тамада. Окна ресторана заслоняют ветки берез и у меня нет винтовки с оптическим прицелом. Чтоб им сладко было, этим молодоженам. Вот такой у нас Непетербург, да.

(no subject)



    Первые три месяца своей жизни я прожил в подвале. Ну, не то, чтобы совсем в подвале, но в полуподвале. Моя мама приехала рожать меня из Серпухова в Киев, к бабушке. Почему из Серпухова в Киев? Потому. Мама не обсуждала приказы. Бабушке было виднее – она была хирургической сестрой и твердо знала, что в Серпухове можно родить кого угодно, но только не здорового нормального ребенка. Что же касается папы, то с высоты бабушкиного медицинского образования его не было видно вообще. Тем более из Киева.
    Короче говоря, вариантов у меня не было. Я родился в Киеве, на Подоле, в одном из районных роддомов. Привезли меня оттуда домой, к бабушке, на Ярославскую улицу, в большой старинный дом то ли начала прошлого века, то ли конца позапрошлого. На самом деле привезли меня не только к бабушке, а еще и к ее сестре Оле, к ее мужу Грише, к двум их детям Лене и Аркаше, к прадедушке Лазарю и прабабушке Злате. Все они, вместе с моей бабушкой Маней, проживали в полуподвальной комнате площадью в двадцать один квадратный метр. Комнату они разгородили фанерой на три части. В одной жила тетя Оля с семьей, в другой – моя бабушка Маня с мамой и мной, а в коридоре… Как они устроили там коридор – ума не приложу. На самом деле это была третья часть комнаты, в которую выходили две двери от тети Оли и бабушки и еще одна общая дверь для выхода в подъезд. Вот в этом трехдверном пространстве проживали прадедушка и прабабушка. У прадеда была узенькая железная кровать, а у прабабушки раскладушка, которую она днем куда-то прятала. Или наоборот. В том смысле, что Злата была очень маленькой, тихой и хрупкой старушкой. Домашние ее могли куда-нибудь прятать, чтобы не дай Бог не повредить в тесноте.
    Из удобств у бабушкиной семьи была большая печь, стоявшая посреди комнаты. Она, хоть и давала тепло, но площадь уменьшала изрядно. Возле нее меня и купали все эти три месяца, что я был киевлянином. Вторым и последним удобством была табуретка за пределами комнаты, в коридоре под лестницей, ведущей на второй этаж. На табуретке стоял примус. За табуреткой с примусом чернела закопченная дверь, ведущая в настоящий подвал. Там, в двух подвальных комнатах без окон, жил сапожник с женой и тремя детьми. Сапожник в этой двери нарисовал очаг прорубил окно, застеклил его и завесил шторами. Мама говорила, что он потом страшно разбогател на частных заказах – у него в подвале появилась даже мебель и коврик с оленями. Прадед, который был очень проницательным и прекрасно разбирался в соседях, а сапожников так и вовсе видел насквозь, предполагал, что покупка коврика с оленями… Как хотите, а тут не обошлось без крупных афер с подметками или сапожными гвоздями. Когда человек начинает покупать ковры просто так, за здорово живешь …
    На ночь семья сапожника открывала окошко под лестницу и дверь из подъезда на улицу, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха в свое жилище. Мама вспоминала, что свежий воздух упирался изо всех сил и дальше двери подъезда входить опасался.
Но вернемся в семью. Прабабушка, как я уже сказал, была тихой и безобидной. Больше всего на свете она любила лечиться. Не в том смысле, что она горстями пила таблетки и мазалась мазями, нет. На таблетки и мази у нее попросту не было денег. Все ее лекарства состояли из зеленки и настойки йода. И то и другое моя бабушка приносила ей с работы. Йодную настойку она не очень любила – на утро от нее на теле и следа не оставалось, а вот зеленка могла продержаться дольше. Можно, конечно, над этим посмеяться, но Злате к моменту моего рождения в пятьдесят восьмом году было около девяноста лет и прожила она еще, как минимум, лет пять. Тогдашняя зеленка, видимо, была не чета нынешней, которая одна сплошная химия и больше ничего.
Прадед мой, в отличие от своей жены был не тихим и не безобидным. По виду-то он был сущий воробей – небольшого роста, сухой, как высушенный пескарь и такой же премудрый. У Лазаря была пышная седая шевелюра и густая борода. Рта в бороде и усах видно не было. Когда я потом, через три или четыре года приехал погостить к бабушке, то смотрел как завороженный на эту бороду и никак не мог понять – во что ест прадедушка? Он отщипывал пальцами крошечные кусочки хлеба и засовывал их себе в бороду. Я был даже готов поверить, что он там этот хлеб прячет на черный день. Лазарь ел мало, даже очень и постоянно напоминал своим домочадцам о том, что они слишком много едят. Сам-то завтракал половинкой яйца и стаканом кипятка, который пил из своей любимой майонезной банки, хотя… Однажды, когда прабабушка куда-то ушла по делам, которых у нее, как утверждал прадедушка, никогда не было, он подошел к маме и попросил ее сварить суп. Суп, который сварила прабабушка он есть отказывался. Описывая причину, по которой он его есть отказывался, прадед, любивший говорить красиво и даже витиевато, начал издалека и поведал маме о том, что перед тарелкой такого супа надо сначала раздеться догола, прыгнуть в нее и долго там нырять, прежде чем удастся поймать зубами хотя бы одну единственную вермишелину. Он уже не в том возрасте, чтобы совершать такие безрассудные поступки. И вообще он не умеет плавать, не говоря о зубах, которые он вчера положил на свое обычное место, а сегодня утром никак не мог найти и если он узнает, что кто-то из внуков…
    Впрочем, жену он любил. У них была с прабабушкой была любовь с первого взгляда. Давным-давно, еще в девятнадцатом веке, прадедушка зашел по делам к одному купцу и увидел, что полы у него моет какая-то девушка. Точнее сказать, он увидел, как какая-то девушка моет пол под монументальным купеческим диваном и как только прадедушка увидел ту часть, которая под диван не поместилось, то немедленно решил, что женится на ней. На всей, конечно, девушке, а не только на ее части.
    Вообще о дореволюционном прошлом прадедушки в семье рассказывали разное. Сам он утверждал, что был управляющим у какой-то графини и даже имел свой магазин скобяных товаров, но большевики его пустили по миру. Бабушкина сестра рассказывала мне, что в те баснословные времена, когда их отец был управляющим у графини они жили в очень большом достатке. Достаток этот достигал таких размеров, что, во-первых, у их дома был собственный подвал, а во-вторых, в подвале стояла целая бочка моченых яблок, которые можно было есть, есть и есть с утра до ночи. Что же касается магазина, то его существование не подтверждала ни одна из двух бабушкиных сестер*. Моя бабушка и вовсе говорила, что у ее отца было несколько ржавых гвоздей и моток проволоки, которые он вечно носил с собой и, если это называть магазином… Надо сказать, что свой небольшой магазин имелся у прадедушки и при советской власти. Магазин представлял собой табуретку, на которой стоял небольшой полотняный мешок с жареными семечками и несколько пачек дешевых папирос. Тем, кому пачка папирос была не по карману, Лазарь продавал их поштучно. Бизнесу он посвящал все время до обеда, а после обеда шел смотреть, как строится новый дом неподалеку. Не то, чтобы прадеду обещали в нем комнату или квартиру или он надеялся принести со стройки какую-нибудь нужную в хозяйстве дощечку или кирпич, нет. Просто ему было скучно и стройка была его единственным доступным развлечением. Там, на этой стройке, он однажды споткнулся, упал, сломал правую ногу и вскоре умер в возрасте то ли девяноста трех, то ли девяноста пяти то ли девяноста семи лет. Левую ногу он сломал еще во время войны. Она плохо срослась и по этой причине Лазарь ходил, опираясь на костыль. Ночью, когда все спали, а прадеда мучила бессонница, он ходил по двум или трем квадратным метрам своего коридора и стучал костылем по полу. Дети, сначала почтительно, а потом и без всякого почтения, в довольно сильных выражениях, просили его перестать стучать костылем и лечь наконец спать, но упрямый прадед и не думал этого делать. В ответ он стучал не только по полу, но и по фанерной стене.
- Это все мое! - кричал Лазарь, - и все, кому не нравится, могут идти к…
По части сильных выражений прадедушка мог заткнуть за пояс и две таких семьи, как его собственная.
    Вот так они и прожили там с сорок пятого по шестьдесят третий или шестьдесят пятый год и только потом разъехались по разным квартирам. Сначала в разные районы Киева, затем в разные города, а затем и в разные страны.
Если бы я был художник вроде Куинджи, то написал бы вид с птичьего полета тихой украинской ночи с прозрачным воздухом и блещущими звездами, посреди которой мой крошечный, почти невидимый сверху, прадедушка Лазарь ходит по коридору своей полуподвальной комнаты, стучит костылем и посылает всех к….
    Я спросил у мамы:
- Как же вы жили в таких условиях почти два десятка лет?
Она, не думая, ответила:
- Весело.
Потом немного помолчала и добавила:
- Вместе.

* До войны сестер было пять. Одна из них, Поля, умерла еще в сороковом от туберкулеза, а вторая, Сима, погибла вместе с мужем в Бабьем Яру. От Симы остался хрупкий, истертый на сгибах, листок письма, в котором она писала в сентябре сорок первого из Киева бабушке в Челябинскую область: «Мы пока живые, а дальше не знаем. У нас в Киеве тихо и хорошо. Не бомбят. Я и Иосиф остались. Он не хочет ехать и через него мы пропадем».

(no subject)

Мысли о событиях на Украине загроможда­ют мне голову. Я решил их записать, чтобы не загроможда­ли. Может, я и зря это делаю. Наверняка найдутся те, которым они не понравятся­. Впрочем, поскольку советов я никому не даю и не хочу никого обидеть, а просто размышляю…­ Да и от мыслей этих мне бы хотелось избавиться­. Поставить на них крест. Мне кажется, что все, что происходит­ там, в Киеве, очень внутреннее­ дело Украины. Она имеет полное римское право вступить куда хочет. Хочет в Евросоюз, а хочет – в Организаци­ю Африкански­х Государств­ или даже в Организаци­ю Освобожден­ия Палестины, если приучится ходить с полотенцами на головах. Нас это не касается. Ни нас лично, ни нашу страну. Некрасиво исходить по этому поводу… ну, чем исходят люди, вроде политическ­ого обозревате­ля Киселева. Честно говоря, брак Украины и России не был счастливым­ с самого начала. Двадцать лет назад он наконец распался. Последние годы мы были как разведенны­е супруги, еще проживающи­е на одной площади. Вечные ссоры и дрязги. Кто украл газ, кто продал его дороже, чем другим... Вот теперь у Украины появился шанс войти в новую семью. Она не хочет не хочет не хочет возвращать­ся к старой. Писатель Прилепин, как обозревате­ль Киселев изошел по этому поводу на. Вот как исходит отвергнуты­й супруг и убеждает супругу в том, что новая семья не получится,­ что корыто все равно разобьется­, что она потом будет жалеть… Больше всего стенаний о славянском­ братстве, общих корнях, языке, истории и культуре. Все это нас как бы объединяло­. Сейчас я скажу то, о чем многие думают, но не говорят. Какая история нас объединяла­, позвольте спросить? Мазепа, вставший на сторону Карла, нас объединял?­ Или, может быть, украинские­ казаки, которые вместе с поляками поддержали­ Самозванца­? Или Бандера с Петлюрой? Или Севастополь нас продолжает объединять? Какая культура нас объединяла­? Кто из нас, положа руку на сердце, хоть одну строчку прочел у Тараса Шевченко или у Леси Украинки? Шекспир нас объединяет­ с англичанам­и куда как сильнее. Или Бах с немцами. Даже полонез Огиньского с поляками. Кто из нас и в каком страшном сне согласится­ признать Гоголя украинским­ писателем?­ Хоть бы нас и пытали украинские филологи страшными пытками. Разве нас объединял язык? Достаточно­ вспомнить всем известное с детства переложени­е Онегина «Чи гепнусь я, дрючком продертий,­ чи мимо прошпандьо­рить він?» Кто не смеялся над этим? Короче говоря, анекдотов на эту "языковую" тему более, чем достаточно­. Надо признать, что довольно злых анекдотов. А уж если совсем быть честным, то вот это «что не съем, то понадкусыв­аю»… Оно ведь не в Евросоюзе придумано. Мы им, конечно, тоже «москалей»­ незабудемн­епростим. Мы не в состоянии договорить­ся даже о том, как говорить: «на Украине» или «в Украине»! Что нас объединяло, кроме вынужденно общей жилплощади? Вот при таком-то анамнезе разве надо злиться, упрекать и предрекать­? Не надо. Надо радоваться­, что Украина наконец может обрести свое счастье в новой семье. Пусть она вступит в эту семью как лучше, а не как всегда. Пусть это сделает как можно скорее. Мы все от этого только выиграем. Поживем раздельно. Была без радости любовь – разлука будет без печали. Будем дружить домами и семьями, а не государств­ами. Личная дружба всегда лучше межгосударственной. Перестанем­ ругаться из-за газа. Вообще перестанем­ ругаться. Вот я смотрел по телевизору­ на то, как зам. Госсекрета­ря США раздавала булочки и печенье на Евромайдан­е. Мне это не понравилос­ь. Мне было бы неприятно,­ если бы ко мне на Болотной площади подошла эта женщина с булочкой. Я слушал боксера Кличко и думал, что все же многочисле­нные сотрясения­ мозга... да и есть ли у него мозг… И тут же одернул себя – их боксер ничем не хуже нашего дзюдоиста. У меня, у нас полно своих проблем. Какие там булочки или печенье кто и как раздает на Украине вообще не мое дело. Они будут есть то, что им нравится из рук того, кто им нравится. Это их дело. Пусть сами разбираютс­я. Мне ничего не нужно от Украины. Мне бы хотелось, чтобы и Украина тоже не имела ко мне претензий,­ не рассказыва­ла мне какая ужасная моя Россия, как она тащит Украину назад, в темное прошлое. Я и сам про все это знаю. Вот только говорить «в Украину» я не буду никогда. Это мой русский язык и я сам с ним разберусь. Уж пусть меня простят украинские­ товарищи. Чуть не забыл. Есть, есть у нас общее - борщ. Мы его все любим. Но мы любим еще и шашлык, и плов. Если Грузия или Узбекистан соберутся вступать в Европу я тоже буду рад. Пусть они только не упрекают меня в том, что это я виноват во всех их бедах.

(no subject)

40.63 КБ

В конце марта, когда зима уже кончилась, а весна еще и не думала начинаться, в поле можно встретить лесного клопа-шатуна, из последних сил ползущего по сверкающему снежному насту. Не каждый специалист, не говоря о любителях, может опознать в нем клопа. Тело у него продолговатое от голода, а не круглое, как у сытой особи летом. Клопы-шатуны, случайно разбуженные раньше срока первыми весенними лучами, страшно голодны и могут напасть даже на медведя, не говоря о человеке. Напившись крови, клоп начинает искать самку для спаривания, но, поскольку в конце марта все самки еще безмятежно спят в своих норках, обезумевшее от похоти насекомое спаривается с кем угодно. Русский ботаник восемнадцатого века Георг Фридрих Дроссель описывает случай отложения трех десятков оплодотворенных яиц незамужней крестьянкой одной из деревень Ветлужского уезда Костромской губернии. В краеведческом музее Ветлуги из этих трех десятков осталось всего два*. Про остальные двадцать восемь ходили разные слухи. Из недостоверных источников известно, что многочисленное потомство ветлужской крестьянки разбрелось по губернии и в свою очередь дало еще более многочисленный приплод. По ревизской сказке восемьсот пятьдесят первого года только в деревне Чухломка Ветлужского уезда числилось четыре семьи крестьян Клоповых. Детей же в этих семьях насчитывалось общим числом около пяти десятков! Кстати сказать, фамилия Клоповы им была дана вовсе не вследствие их происхождения, о котором никто и не подозревал, а из-за маленького роста (не более полуметра даже у мужчин) и чрезвычайно неприятного запаха. Дальнейшая история этого семейства, ввиду его малозаметности, в архивах не сохранилась или еще не найдена. В двадцатых годах прошлого столетия в бумагах нижегородского Губчека всплывает какой-то комиссар третьего ранга Василий Клопов, но тут же и тонет, да некий Рувим Клопшток из Житомира… но это уж чистое совпадение.

* Администрация музея во избежание кривотолков и ненужных сенсаций приклеила к ним этикетки совершенно чужих яиц.

ИЗ КНИГИ Д.БЛАГОВО "РАССКАЗЫ БАБУШКИ"

Когда свадьбы бывали в семье, где глубокий траур, то черное платье на время снимали, а носили лиловое, что считалось трауром для невест. Не припомню теперь, кто именно из наших знакомых выходил замуж, будучи в трауре, так все приданое сделали лиловое разных материй, разумеется, и различных теней (фиолетово-дофиновое - так называли самое темно-лиловое, потому что французские дофины не носили в трауре черного, а фиолетовый цвет, лиловое жирофле, сиреневое, гри-де-лень и тому подобное). К слову о цветах скажу, кстати, о материях, о которых теперь нет понятия: объярь или гро-муар, гро-де-тур, гро-гро, гро-д'ориан, левантин, марселин, сатень-тюрк, бомб - это все гладкие ткани, а то затканные: пети-броше, пети-семе, гран-рамаж (большие разводы); последнюю торговцы переиначали по-своему и называли "большая ромашка". Материи затканные золотом и серебром, были очень хороши и такой доброты, которой теперь не найдешь. Я застала еще турские и кизильбашские бархаты и травчатые аксамиты: это были ткани привозные, должно быть персидские или турецкие, бархаты с золотом и серебром. Тогда их донашивали, а теперь разве где в старинных монастырях найдешь в ризницах, и то, я думаю, за редкость берегутся. Были некоторые цвета в моде, о которых потом я уже и не слыхала: hanneton* - темно-коричневый наподобие жука, grenouille evannouie,** лягушечно-зеленоватый, gorge-de-pigeon tourterelle, *** и т.п.

* цвета майского жука (франц.).
** цвета обмершей лягушки (франц.).
*** голубиной шейки (франц.)
.

(no subject)

83,16 КБ

Фотографии synthesizer

В подольском краеведческом музее, на втором этаже, стоят швейные машинки «Зингер» начала прошлого века. Как сказали бы раньше – дореволюционные. И ножные, и ручные. Открытые и в деревянных чемоданчиках. А над всеми этими экспонатами висит огромный рекламный плакат приблизительно того же времени. На плакате написано «Вся Россия шьет на швейных машинах компании Зингер». И в многочисленных овалах и прямоугольниках, точно выпускники на памятной фотографии, изображены шьющие народы России. Шьют, великороссы, малороссы, чуваши, самоеды, грузины, самарские татары и татары степного края, румыны, загадочные вотяки, караимы, поляки, эстонцы, армяне, еще более загадочные мещеряки, оренбургские казаки, текинцы, туркестанские сарты и даже какая-то монашка затесалась в эту компанию под видом одной из национальностей. Шьют, однако, все по-разному. Русская, финка и армянка, к примеру, изображены по одной в овале. Сидят за своими машинками и строчат. Еще и улыбаются при этом. Кубанская казачка шьет под присмотром огромного бородатого мужа в папахе, газырях и с кинжалом. Она, кажется, даже и не шьет, а только смотрит со страхом перед собой правым глазом, а левым, с еще большим страхом, косит на кинжал своего мужа. Не то – донская казачка. Хоть и стоит рядом с ней ее бравый муж в военной форме, но,… кажется, он крутит ручку швейной машинки. Добровольно и с охотой. Картинка маленькая, к сожалению, и здоровенную скалку, лежащую под машинкой толком не разглядеть. А вот многочисленная семья оренбургских киргизов. Они просто собрались нарядно одетые перед швейной машинкой. Ничего они ей не крутят. Потом занесут обратно в юрту, поставят в красный угол и накроют красивым покрывалом. Потому как не для баловства куплена. Рядом с киргизами изображены немцы-колонисты. Папа, мама, машинка и дочка в нарядном белом платьице. По всему видно – живет в этой семье машинка точно шестеренка в масле катается. Только работает с утра до вечера. То мама на ней одежду всей семье шьет, то дочка куклам платьица, а то папа подшивает новенькие ассигнации к семейному капитальцу. И уж совсем в конце этого плаката, в правом нижнем углу изображена семья евреев юго-западного края. Сидит за машинкой старенький дедушка с седой бородой и строчит без продыху. Рядом с ним его сын с бородой почернее, сноха, и двое внуков. Сноха могла бы быть и поэкономнее, поскольку из этого куска сукна еще и жилет можно выкроить, сын считает убытки, внук постарше, чтоб он только был здоров, оставшись без родительского присмотру режет ткань так криво, что зарежет без ножа всю семью, а стриженый мальчишка, сидящий под столом, мечтает разбогатеть как Ротшильд, чтобы, наконец, купить себе леденцов на палочке. И не один, а минимум два или даже три. В моей семье никто не умел шить на швейной машинке – ни мама, ни папа, ни бабушка. О дедушке и говорить не приходится. А если б он и умел – бабушка ему бы ни за что не доверила крутить ручку. Она считала, что дедушка… Он в свою очередь, тоже считал, что бабушка крутит ему… но не будем ворошить старое. Швейная машинка была только у моей няньки, Марии Сергеевны. Само собой, мне ужасно хотелось покрутить ручку, потыкать в машинку масленкой, пооткручивать разные винтики маленькой отверточкой. У меня было счастливое детство – моя баба Маруся, царствие ей небесное, мне разрешала и ручку покрутить, и масленкой побаловаться и даже отверткой, поскольку открутить у меня тогда все равно силенок не хватало. А вот нынешних детей мне жалко. Теперь машинки все электрические. Да и в каких домах их держат-то… Конечно, можно понажимать кнопки на компьютере у папы или на мобильном телефоне у мамы. Но компьютер с телефоном разве умеют так стрекотать, как швейная машинка «Зингер»? Так, чтобы можно было себе представить и вагонные колеса, стучащие на стыках рельсов, и жужжащий мотором самолет, и даже пулемет… Вот и получается – детство есть, а счастья нет.

Collapse )

НАМ НЕ ДАНО ПРЕДУГАДАТЬ, КАК СЛОВО...

В мае этого года я посетил с производственным визитом город Санкт-Петербург. Бродил по улицам, точно принц Флоризель. В том смысле, что никто меня не узнавал. И на набережной Фонтанки повстречал двух старушек в летних панамках, одна из которых говорила и говорила другой: "Как же я заебалась, Ираидочка Борисовна, дорогая! Как же я заебалась…". И зеленые перья лука, растрепанно торчавшие из ее сумки, печально клонились к земле. Прошло четыре месяца и супруга vkpar, проживающая в одной из деревень Костромской области оставила у меня вот такой комментарий в журнале: "Кстати,может быть, Вам будет приятно, одну козу назвали по мотивам Ваших произведений Ираидой Борисовной, чтобы спускаться в хлев и говорить :"Как же я заебалась...". Конечно приятно. Еще бы. Свою козу абы как не назовут. Это вам не броненосец и не дом культуры, а, можно сказать, член семьи. С ней же почти каждый день беседуешь. Короче говоря - я рад. Когда-нибудь в мою честь назовут и броненосец и дом культуры, но я этого уже не увижу. Да и что мне до них? Какое от броненосца молоко? А шерсть от дома культуры? То-то и оно. Другое дело коза...